Хёнликсовый Ад

Вызов в Совет пришел на рассвете. Официальный, на пергаменте с суровой печатью, переданный безмолвным стражем у двери. Феликс прочитал его, и у него похолодели пальцы. Хёнджин, стоявший рядом — они случайно столкнулись у выхода из спального крыла, — бросил беглый взгляд на свиток, и его лицо стало каменным.

— Идем, — произнес он без эмоций, но Феликс почувствовал по связи не холод, а сконцентрированную, острую как бритва готовность. Готовность к бою.

Зал Совета был еще более мрачным и подавляющим, чем в прошлый раз. Старшие маги сидели за полукруглым столом из черного дерева, их лица были освещены мерцающим светом магических сфер, отбрасывающим глубокие тени. Воздух был густым от напряжения и старой магии. Банчан стоял чуть в стороне, его поза была напряженной, а взгляд, встретившийся с Феликсом, — предостерегающим.

И в центре, с торжествующим, почти религиозным жаром в глазах, стоял Сынмин.

— …и именно поэтому, — его голос звенел подобно клинку, — их связь является не естественным феноменом, а опасной аномалией! Огонь и лед — противоположности, призванные уничтожать друг друга, а не… сливаться! Это против законов природы, законов магии! Они — ходячая бомба, и каждый в этих стенах находится в опасности!

Он говорил красноречиво, с пафосом, жестикулируя. Он живописал «угрозу», которую представляли Феликс и Хёнджин, приправляя свою речь полуправдой и откровенными домыслами. Он говорил об их «неконтролируемых выбросах энергии», опуская тот факт, что это он сам их провоцировал. Он говорил об их «опасной близости», искажая ее природу.

Феликс слушал, и его тошнило от бессильной ярости. Он чувствовал, как Хёнджин рядом с ним замораживается все больше и больше, превращаясь в ледяную статую, готовую взорваться от одного неверного слова.

И тогда вмешались они.

— Интересная интерпретация, — раздался спокойный голос Минхо. Он вышел из тени за спиной у старших магов, заставив нескольких из них вздрогнуть. — Однако, ты упускаешь ключевые детали, Сынмин. Например, тот факт, что «неконтролируемый выброс» в тренировочном зале произошел после того, как ты подложил в сумку Феликса искажающий магический артефакт. Просто чтобы «проверить его реакцию». Не так ли?

Сынмин побледнел. —Это ложь! У тебя нет доказательств!

— А как насчет того раза, когда ты натравил на Феликса големов в библиотеке? — вступил Чанбин, его грубый голос гремел под сводами. — Случайно, да? Или когда ты распускал слухи о том, что Хёнджин якобы хочет избавиться от Феликса, чтобы стравить их? Я слышал тебя сам!

— Вы… вы все против меня! — закричал Сынмин, его голос срывался на визг. — Вы покрываете их, потому что боитесь их силы!

— Нет, — тихо, но четко сказал Джисон. Он вышел вперед, его обычно беззаботное лицо было серьезным. — Мы не покрываем. Мы наблюдаем. А ты — манипулируешь. Ты следил за ним. Ты документировал каждую его вспышку, вырывая ее из контекста. Ты хотел, чтобы он выглядел опасным. Почему, Сынмин? Кому ты служишь?

Под давлением, под весом их слов, под собственным страхом Сынмин дрогнул. Его идеально выстроенная маска треснула.

— Он и есть опасный! — выкрикнул он, тыча пальцем в Феликса. Его глаза бегали, на лбу выступил пот. — Он не должен был быть здесь! Его дар… он неправильный! Мне нужно было доказать это! Мне нужно было защитить академию! Я… я делал это для всех вас!

В его голосе звучала истерика. Он выдал себя. Полностью.

В зале воцарилась мертвая тишина. Старшие маги переглядывались. Их expressions из подозрительных и гневных стали задумчивыми, а затем — холодными. Они видели теперь не угрозу, а интригана, который чуть не заставил их совершить роковую ошибку.

— Кажется, — медленно произнес самый старший из магов, его голос был сухим, как осенняя листва, — мы поторопились с выводами. Феликс, похоже, стал жертвой… клеветы.

Феликс почувствовал, как подкашиваются ноги. Облегчение, смешанное с горькой несправедливостью, волной накатило на него.

— Однако, — продолжил маг, его глаза уставились на Феликса, — твоя сила остается нестабильной. И твоя связь с Хёнджином… не изучена. Она по-прежнему представляет потенциальный риск. Мы предлагаем тебе остаться. Под нашим пристальным наблюдением. Ты должен доказать свою преданность академии. Свою… управляемость.

Это была не милость. Это был условный приговор. Они все еще видели в нем инструмент. Угрозу, которую можно попытаться приручить.

И тогда заговорил Хёнджин.

Он сделал шаг вперед, и его голос, холодный и острый, как ледяной осколок, разрезал воздух.

— Он не обязан вам ничего доказывать.

Все взгляды устремились на него. Даже Феликс смотрел на него в изумлении.

— Что? — старший маг нахмурился.

— Вы слышали меня, — Хёнджин не моргнул глазом. — Он прошел через ад из-за лжи этого ничтожества, — он кивнул на Сынмина, — а теперь вы хотите, чтобы он еще и доказывал свою «преданность»? Нет. Он остается. Но на своих условиях. Не как ваш подопытный кролик. Как студент. И если кто-то посмеет снова усомниться в нем… — его взгляд скользнул по лицам магов, — вы будете иметь дело со мной. И с моим кланом.

В зале повисла гробовая тишина. Угроза, произнесенная спокойным, ровным тоном, была более весомой, чем любая истерика. Клан Хёнджина был могущественен. Очень.

Совет промолчал. Признать свою ошибку открыто они не могли. Но и игнорировать угрозу Хёнджина — тоже.

— Очень хорошо, — пробурчал старший маг. — Он остается. Но за вашими… успехами… будут наблюдать.

Затем они повернулись к Сынмину. Его участь была решена. Изгнание. Немедленное и бессрочное. За предательство, клевету и манипуляции.

Сынмин стоял, дрожа, его лицо исказилось от ненависти и ужаса. —Нет! Вы не можете! — он закричал, когда к нему подошли стражи. — Вы все слепцы! Они уничтожат вас! Они уничтожат всех! — Его взгляд полыхнул ненавистью, особенно когда он смотрел на Феликса и Хёнджина. — Вы пожалеете об этом! Я вернусь! Я заставлю вас всех пожалеть!

Его крики затихли за тяжелыми дверями, но эхо его угрозы витало в зале, тяжелое и зловещее.

Феликс не помнил, как они вышли из зала Совета. Он шел, как во сне, его колени подкашивались, в ушах звенело. Напряжение последних дней, унижение, страх и внезапное, оглушительное облегчение — все это обрушилось на него разом.

Он споткнулся на пороге, и сильная, холодная рука подхватила его под локоть.

— Держись, — тихо сказал Хёнджин. Его голос был приглушенным, лишенным привычного холодного металла.

Он не отпустил его руку. Он повел его — не в сторону общежитий, а вглубь университета, по безлюдным коридорам, в старую, заброшенную часть здания, в оранжерею, где стеклянный купол был наполовину разбит, а растения буйно разрослись, создавая иллюзию дикого, забытого сада.

Там, под скелетом древней лозы, Хёнджин остановился и отпустил его. Они стояли друг напротив друга в зеленоватом полумраке, залитые лунным светом, пробивавшимся сквозь разбитое стекло. Воздух пах влажной землей, цветами и чем-то горьким.

Феликс дрожал. От холода. От нервного истощения. От близости этого человека.

— Зачем? — прошептал он, глядя на него. — Зачем ты это сделал? Защитил меня?

Хёнджин смотрел на него, и его ледяная маска окончательно растаяла. В его глазах бушевала буря — остатки гнева, страх, что-то темное и голодное.

— Потому что они не имеют права, — его голос звучал хрипло. — Никто не имеет права судить тебя. Никто, кроме меня.

Это было необъяснимо. Нелогично. Дико. Но в этом была своя, искривленная правда.

Их взгляды встретились, и что-то перемкнуло. Ненависть, страх, ярость, благодарность — все это сплелось в один тугой, неразрешимый узел. И из этого узла прорвалось нечто иное. Нечто, что тлело между ними с самого начала.

Хёнджин резко закрыл расстояние между ними. Он не поцеловал его. Он набросился. Его губы врезались в губы Феликса с такой силой, что тот отшатнулся и прислонился к холодной каменной стене. Это был не поцелуй. Это было сражение. Это было наказание и причастие одновременно. Вкус крови — то ли от его разбитой губы, то ли от прикушенной губы Хёнджина — смешался со вкусом его зимней прохлады и его собственного, дикого жара.

Феликс сопротивлялся секунду, издавая muffled звук протеста, его руки уперлись в ледяную грудь Хёнджина. Но затем волна чувств — ярости, отчаяния, need — накрыла его с головой. Он впился в него в ответ, его пальцы вцепились в его волосы, срывая с них идеальную укладку, его огонь вспыхнул, встречаясь с его льдом.

Это было грубо. Больно. Отчаянно. Они кусали друг друга, царапали, дышали друг другом, как будто пытались вдохнуть саму суть другого, поглотить, уничтожить и возродить в одном и том же жесте. Одежда мялась, на ней появлялись следы ожогов и инея. Они держались друг за друга так, словно были единственным якорем в рушащемся мире.

Они разорвали поцелуй, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкоснулись, груди тяжело вздымались.

— Они никогда не примут нас, — выдохнул Феликс, его голос был сломанным. —Мне плевать, — хрипло ответил Хёнджин. Его глаза glowed в полумраке. — Пусть боятся. Пусть ненавидят. Ты — мой. Я — твой. И это — наша война. Против всех.

И в этот момент из тени вышел Минхо. Он выглядел довольным, как кот, слопавший канарейку.

— Тронуто, — произнес он беззвучно. — Просто тронуто. Настоящая любовь.

Хёнджин медленно, не отпуская Феликса, повернул голову к нему. Его взгляд был не гневным, а… знающим.

— Что ты хочешь, Минхо? — спросил он, и его голос был усталым.

— Oh, nothing much, — Минхо улыбнулся. — Просто подумал, что тебе стоит знать. Весь этот треш… этот «враги-к-любовникам» треп… это не случайность. Это, скажем так… сюжет.

Феликс замер. Сердце его упало. —Опять это? Минхо, заткнись…

— Нет, — тихо сказал Хёнджин, все еще глядя на Минхо. — Пусть говорит. Я знаю.

Легендарное спокойствие Минхо дрогнуло. Его бровь поползла вверх. —Знаешь? Интересно. Что именно ты знаешь?

— Я знаю, что есть… шаблон, — произнес Хёнджин, и его слова были медленными, тщательно подобранными. — Зов. Сценарий. Я чувствую его. Как ты чувствуешь тени. Я не знаю деталей. Но я знаю, что то, что происходит между нами… это что-то большее, чем мы сами.

Он посмотрел на Феликса, и в его глазах была невыразимая печаль и принятие.

— И мне все равно. Реальный он или нет. Он — мой. И я пройду до конца. Какой бы fucked up эта история ни была.

Минхо рассмеялся — тихо, восхищенно. —Браво, ледяной принц. Браво. Тогда… приятного аппетита. — Он кивнул им и растворился в тенях, оставив их одних с этой новой, оглушительной правдой.

Феликс смотрел на Хёнджина, на его лицо, которое теперь знало то, что знал он. И впервые он не чувствовал страха. Только странное, щемящее облегчение. Он был не один в этом безумии.

Он потянулся и снова притянул к себе Хёнджина, и их следующий поцелуй был уже не яростным, а медленным, горьким и бесконечно печальным. Они целовались под сломанной луной, два заложника в чужой истории, которая стала их единственной реальностью.