Хёнликсовый Ад

Тишина была хуже насмешек. Феликс шел по главному коридору, и волна разговоров ahead of him затихала, как только он приближался. Не резко, не демонстративно. Просто гул голосов стихал, превращаясь в напряженное, неловкое молчание. Вместо взглядов, полных презрения, он ловил на себе быстрые, украдкой брошенные взгляды, которые тут же отводились. Его не игнорировали открыто. С ним просто… перестали существовать. Он стал призраком, невидимой угрозой, о которой все знали, но предпочитали не говорить.

Сынмин сделал свое дело чисто. Кто-то где-то шепнул кому-то на ухо, что новичок с огнем — это ходячая бомба, что его связь со льдом — аномалия, отклонение, опасное для всех. Доказательств не было. Были только шепоты. И шепотов оказалось достаточно.

В столовой Банчан, Джисон, Чанбин и Минхо по-прежнему сидели с ним за одним столом. Но атмосфера была иной. Чанбин ел свою кашу с преувеличенной专注ностью, избегая смотреть Феликсу в глаза. Джисон шутил, но его шутки были напряженными, вымученными, а взгляд постоянно скользил по залу, оценивая реакцию окружающих. Только Минхо казался невозмутимым, его загадочная улычка не сходила с лица, будто он наблюдал за самым увлекательным спектаклем.

Банчан был строг и молчалив. Его защита была теперь не щитом, а скорее формальностью. Он был наставником. Он выполнял долг. Но та легкость, то почти отеческое участие, что мелькало в его глазах раньше, исчезло, сменившись тяжелой, усталой ответственностью. Доверие дало трещину. Небольшую, почти невидимую, но Феликс чувствовал ее каждой клеткой своего тела.

Сынмин же играл роль друга как виртуоз. Он подсел к ним как ни в чем не бывало, с той же наглой ухмылкой. —Ну что, Лис, как ты? — спросил он, и в его голосе звучала фальшивая забота. — Я слышал, тут какие-то идиоты болтают лишнее. Не вешай нос. Наверное, кто-то просто решил тебя подставить… знаешь, чтобы отвлечь внимание от своих косяков.

Его слова были ядовитыми. Они не утешали, а вонзались как иглы, подпитывая паранойю. Феликс сжимал ложку так, что металл гнулся. Он хотел врезать ему. Врезать так, чтобы слетела эта маска. Но доказательств не было. Только щемящее, тошнотворное чувство в животе.

Наставники собрались на закрытый совет. Феликс случайно подошел к двери зала заседаний в тот момент, когда ее на секунду приоткрыли, и услышал обрывки фраз.

— …отклонение от природного порядка… Огонь и лед… никогда не должны… —…опасность для всех студентов… необходимо принять меры… —…правила пишутся кровью, Банчан, и ты это прекрасно знаешь!

Голос Банчана в ответ был твердым, но сдавленным: —Он не нарушил ни одного письменного правила. Мы не можем наказывать его за то, что он есть.

— Мы можем предотвратить кровопролитие! — прогремел чей-то старческий, полный авторитета голос. — Эта связь — ошибка. И ошибки нужно исправлять. Жестко.

Феликс отшатнулся от двери, сердце его бешено колотилось. Его существование называли ошибкой. Отклонением. Чем-то, что нужно «исправить».

Позже он узнал, что Чанбин, узнав о tone совета, чуть не вломился туда с криками о несправедливости. Его еле удержали. Минхо же, как рассказывали, просто встал у дверей и сказал пару фраз старшим наставникам, после чего те побледнели и поспешно ретировались. Что он сказал — никто не знал. Но защищали его. Даже теперь. Это согревало и пугало одновременно. Их вера в него висела на волоске.

И тогда случилось неожиданное. Настоящая буря.

Один из старших студентов, тот самый, что ранил Хёнджина, подошел к Феликсу в коридоре. Он был крупным, самоуверенным магом воды. —Ну что, аномалия, — громко сказал он, блокируя Феликсу путь. — Тебя еще не выгнали? Или ждут, пока ты кого-нибудь не убьешь?

Феликс попытался обойти его, сжав зубы, чувствуя, как внутри закипает знакомый жар. —Пропусти меня. —А что будешь делать? — студент усмехнулся. — Позовешь своего ледяного телохранителя? Или просто… взорвешься?

Он толкнул Феликса в плечо. Это был несильный толчок, но он стал последней каплей. Пламя вспыхнуло в ладонях Феликса, готовое рвануться наружу.

Но кто-то оказался быстрее.

Между ними возникла стена льда. Не грубая, а тонкая, ажурная, смертельно острая по краям. Она выросла мгновенно, без единого звука.

Хёнджин стоял рядом. Его лицо было бледным от холодной, беспримесной ярости. Он не смотрел на Феликса. Его взгляд был прикован к студенту-магу воды.

— Повтори, — тихо сказал Хёнджин. Его голос был тише шепота, но от него застыла кровь в жилах. — Повтори, что ты сказал. Я не расслышал.

Тот студент отшатнулся, его уверенность мгновенно испарилась. —Хёнджин, я просто… —Я сказал, повтори, — Хёнджин сделал шаг вперед. Воздух вокруг него затрещал от мороза. По стенам пополз иней. — Или ты не только трус, но и глух?

— Он же… он же опасен! — выдохнул студент, отступая. —Опасен? — Хёнджин улыбнулся. Это было самое страшное, что Феликс видел в жизни. — Ты не знаешь, что такое опасность. Если ты или кто-либо другой посмеет дотронуться до него, оскорбить его или даже посмотреть на него неподобающе… вы будете иметь дело со мной. И я покажу вам, что такое настоящая опасность. Теперь проваливай.

Студент, не сказав больше ни слова, развернулся и почти бегом пустился прочь.

Феликс стоял в ступоре. Он смотрел на спину Хёнджина, на его затылок, на идеальную линию плеч, и не мог поверить. Это был тот самый человек, что weeks унижал его при каждом удобном случае. Тот, кто называл его щенком, слабаком, ничтожеством.

— Зачем ты…? — голос Феликса сорвался на шепот. — Ты же сам всегда говорил, что я лишний здесь. Что я никто.

Хёнджин медленно повернулся. Его глаза glowed холодным внутренним светом. —Я передумал.

Он развернулся и ушел, оставив Феликса одного с гудящей головой и какофонией противоречивых чувств.

Позже, вечером, Феликс не выдержал. Он нашел Хёнджина в том же тренировочном зале. Тот отрабатывал сложные ледяные формы, его движения были резкими, яростными.

— Эй! — крикнул Феликс, входя. — Объяснись!

Хёнджин даже не обернулся. Ледяной клинок, который он создавал, рассыпался в крошево. —Мне нечего тебе объяснять. —Нечего? — Феликс засмеялся с истеричной ноткой. — Ты издеваешься? Решил сыграть в героя? В благородного защитника? Мне не нужна твоя fucking жалость, Хёнджин!

Хёнджин резко обернулся. Его лицо исказила гримаса гнева. —Жалость? — он фыркнул. — Ты действительно настолько слеп? Я не вынесу, если эти ничтожные, трусливые идиоты будут называть тебя проклятым. Потому что это не они создали то пламя. Это не они выдержали боль связи. Это не они… — он запнулся, его голос дрогнул. — Это не они видели то, что видел ты. Я лучше сам разорву их всех в клочья, чем позволю им прикасаться к тому, что… что принадлежит мне.

Последние слова повисли в воздухе, тяжелые, обжигающие, неожиданные даже для него самого.

Феликс замер. Принадлежит? Он? Этому ледяному ублюдку? —Я… я тебе не принадлежу, — прошептал он, но в его голосе не было уверенности.

— Нет? — Хёнджин шагнул к нему. — А чьи это сны ты посещаешь по ночам, Феликс? Чью боль ты чувствуешь? Чью силу ты делишь? Ты думаешь, это случайность? Это — собственность. Взаимная. Ты мой, как и я — твой. И я никому не позволю покушаться на мое.

Они стояли так близко, что дыхание их смешивалось. Гнев, ненависть, невысказанное влечение — все это витало между ними, густое, как сироп. Пламя Феликса загорелось на руках, лед Хёнджина заклубился вокруг него в ответ. Воздух затрещал, наполнился шипящим паром.

— Ненавижу тебя, — выдохнул Феликс, но это звучало как мольба. —Ври себе, а не мне, — бросил Хёнджин.

И тогда это случилось.

Хёнджин резко, почти грубо, схватил его за лицо и притянул к себе. Его губы обрушились на губы Феликса. Это не был нежный поцелуй. Это было нападение. Завоевание. Наказание. Вкус было соленым от крови — то ли его, то ли Хёнджина, и сладким от жара. Грубо. Больно. Совершенно.

Феликс сопротивлялся секунду, пытаясь оттолкнуть его, его пальцы впились в ледяные мантии. Но затем что-то в нем сломалось. Схватилось. Взорвалось. Он вцепился в плечи Хёнджина, отвечая на поцелуй с той же яростью, с той же жадностью. Его огонь встретился со льдом Хёнджина, и на этот раз они не боролись. Они сплелись. Холод проникал в его рот, обжигая губы, а жар вырывался наружу, растапливая иней на щеках Хёнджина.

Они дышали друг другом. Руки ходили по спинам, срывая одежду, оставляя на коже следы — то ожоги, то обморожения. Они держались друг за друга так, словно это был конец света, а другой — единственная опора. Это было больно, страшно и прекрасно. Это было падение в пропасть, и они падали вместе.

Они не видели, как дверь в зал приоткрылась. Как на пороге замерли четверо человек.

Банчан, его лицо было маской невозмутимости, но в глазах читался шок и… понимание. Джисон смотрел с открытым ртом, его обычная легкость испарилась, сменившись неверием. Чанбин чертыхнулся под нос, но не выглядел удивленным, скорее… подтвержденным. А Минхо… Минхо улыбался. Широко и торжествующе, как создатель, наблюдающий за тем, как его творение оживает.

Хёнджин первым оторвался. Он тяжело дышал, его губы были распухшими, покрасневшими от жара Феликса. Он смотрел на Феликса, и в его ледяных глазах бушевала буря — ярость, страх, желание и что-то еще, что не имело имени.

Феликс стоял, дрожа, его собственные губы немели от холода. Мир перевернулся с ног на голову. Все, что было между ними — ненависть, борьба, боль — сплелось в один тугой узел, и в его сердце родилось что-то новое. Что-то ужасающее и неизбежное.

Они больше не были врагами. Они были чем-то гораздо более сложным. И гораздо более опасным.