Хёнликсовый Ад

Дверь в мужской туалет захлопнулась за Феликсом с таким глухим стуком, будто это были врата в ад. Он прислонился к холодной каменной стене, зажимая ладони на ушах, пытаясь заглушить безумный шепот, который, казалось, навсегда въелся в его сознание.

Главный герой. Enemies-to-lovers. Любовный интерес.

Слова Минхо висели в воздухе, густые и удушающие, как ядовитый газ. Его разум, измученный, отказывался их принимать, но они цеплялись, как когти, впиваясь в самое нутро. Это был бред. Это должно было быть бредом. Но… черт возьми, это сходилось. Слишком уж fucking идеально. Его необъяснимое влечение к этому ледяному ублюдку. Эта ярость, смешанная с каким-то извращенным любопытством. Даже то, как Хёнджин смотрел на него в конце — не с ненавистью, а с холодным, аналитическим интересом, будто изучал редкий, опасный экспонат.

«Всё идёт по плану».

Феликс с силой ткнул себя ногтем в обожженное предплечье. Боль, острая и реальная, на секунду пронзила туман паники. Хорошо. Это было реально. Эта боль была его. Эта кожа. Это тело. Оно не было куклой. Он не был марионеткой в какой-то ебанной истории.

Он подошел к раковине, с силой ударив по крану. Ледяная вода хлынула с шипением. Он наклонился, плеская ее на лицо, на шею, пытаясь смыть липкий пот страха и тот призрачный запах гари, что все еще преследовал его. Вода стекала за воротник мантии, леденя кожу. Он смотрел на свое отражение в потрескавшемся зеркале. Бледное, испуганное лицо. Широкие глаза, в которых читался животный ужас. Он выглядел как загнанный зверь.

— По плану, — прошептал он своему отражению, и голос его сорвался на хрип. — Какой, на хуй, план? Чей план?

Внезапно дверь туалета со скрипом отворилась. Феликс вздрогнул, резко выпрямился, сердце бешено заколотилось в груди. Он метнул взгляд на дверь, ожидая увидеть там Минхо с его безумными пророчествами или, что еще хуже, Хёнджина с его ледяным всеведением.

Но на пороге стоял Джисон.

— О, вот ты где! — его голос, слишком громкий и жизнерадостный для этого места и настроения, прозвучал как выстрел. — Думал, тебя уже ветром унесло. Ты сбежал так быстро, что за собой искры оставлял.

Он вошел, беззаботно насвистывая какой-то мотивчик. Воздух вокруг него слегка колыхнулся, наполнившись свежестью и легким запахом озона, как после грозы. Он бросил оценивающий взгляд на Феликса, на его мокрое лицо, на сжатые в белых костяшках кулаки.

— Эй, с тобой все норм? Выглядишь так, будто призрака увидел. Или… — он понизил голос до conspiratorial шепота, — Минхо тебя своей паранойей заразил? Он это умеет.

Феликс резко повернулся к нему.

— Что ты знаешь? — его голос прозвучал резко, почти враждебно.

Джисон поднял руки в защитном жесте, но улыбка не сходила с его лица.

— Эй-ей, спокойно, огнедышащий. Ничего не знаю. Просто видел, как он повел тебя поговорить по-душам. А после его «бесед» обычно либо плачешь, либо хочешь кого-нибудь убить. Вижу, ты склоняешься ко второму варианту.

Он прислонился к соседней раковине, изучая Феликса.

— Он тебе про свою теорию заговора рассказал? Про то, что мы все персонажи в чьей-то истории?

Сердце Феликса пропустило удар. Он промолчал, что было красноречивее любого ответа.

Джисон тяжело вздохнул, и его улыбка наконец померкла.

— Да, он этим страдает. Не принимай близко к сердцу. Тени… они делают с мозгом странные штуки. Он видит и слышит то, чего не видят другие. Иногда это полезно. А иногда… — он махнул рукой, — иногда он просто несет хуйню. Запугал тебя, да?

Феликс сглотнул. Облегчение, слабое и осторожное, начало пробиваться сквозь ледяную хватку страха. Может, Джисон прав? Может, это просто бред?

— Он сказал… — голос Феликса сорвался. Он заставил себя продолжить. — Он сказал, что я… что мы с Хёнджином… это какая-то fucking схема.

Джисон громко рассмеялся. Звук был таким искренним и беззаботным, что на мгновение развеял мрачную атмосферу туалета.

— Боже, опять это! «Enemies-to-lovers»! Да, это его любимая пластинка. Он всем новеньким это втирает. Чанбину в прошлом году втирал, что он «комический relief», а Сынмину — что он «трикстер-предатель, который встанет на сторону света в третьем акте». Не ведись на это. Минхо слишком много старых фолиантов читает. У него голова поехала.

Он похлопал Феликса по плечу. Прикосновение было легким, дружеским, но Феликс все равно вздрогнул.

— Не забивай голову. Хёнджин — просто мудак с замороженным осколком вместо сердца. А ты — парень с ебучем проблемным даром. Вы ненавидите друг друга, потому что вы противоположности и потому что он — мудак. Всё. Никакой мистики. Никакого кукловода.

Его слова звучали так просто. Так логично. Они были глотком свежего воздуха после удушающего безумия Минхо. Феликс почувствовал, как напряжение немного спадает с его плеч. Да. Это было правдоподобно. Гораздо более правдоподобно.

— Просто… — Джисон помрачнел. — Будь с ним осторожен. С Минхо. Он не опасен, но… его тени иногда говорят правду, которую лучше не знать. Они могут свести с ума.

Он выпрямился и снова улыбнулся, но теперь в его улыбке было что-то вымученное.

— Ладно, я пошел. Чанбин проиграл мне пять монет в кости, теперь должен тайком пронести мне пирожные из столовой. Не пропусти веселье.

Он вышел, оставив Феликса одного с его мыслями, которые теперь метались между леденящим душой безумием Минхо и простой, рациональной правдой Джисона.

Он вышел из туалета и медленно побрел в сторону своего общежития. Коридоры были пустынны и тихи, лишь магические сферы мерцали тусклым светом, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Каждая тень теперь казалась ему подозрительной, каждое движение на периферии зрения — знаком. Он ловил себя на том, что ищет в них нечто большее, чем просто отсутствие света.

Его комната встретила его гробовой тишиной и холодом. Он запер дверь на все замки, прислонившись к ней спиной, как будто ожидая, что кто-то попытается вломиться. Он не зажигал свет. Просто стоял в темноте, прислушиваясь к стуку собственного сердца.

Потом он разделся и забрался в постель, натянув одеяло до подбородка. Тело ныло от усталости, но разум отказывался отключаться. Он ворочался, вглядываясь в потолок, в котором угадывались лишь смутные очертания.

Мысли возвращались к Минхо. К его словам. К его тени, которая двигалась сама по себе. Это не было игрой света. Он это видел. Это была магия. Темная, непонятная. Могло ли это искажать реальность? Могло ли заставлять видеть то, чего нет?

«Ты ищешь его взгляд в толпе».

Феликс сжал веки, пытаясь изгнать образ ледяных глаз Хёнджина. Но они были там, в темноте за его eyelids. Холодные. Пронзительные. Видящие слишком много.

«Ты ненавидишь его, но мысль о том, что он может тебя презирать, сводит тебя с ума».

Черт. Черт! Это была правда. Унижение от поражения было ничто по сравнению с тем леденящим презрением в его взгляде. Он хотел… он не знал, чего он хотел. Стереть это выражение с его лица. Заставить его увидеть его. По-настоящему увидеть. Не как слабака, не как помеху, а как… как равного. Как угрозу.

Он повернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла пылью и одиночеством. Он думал о том, как Хёнджин прикоснулся к его запястью. Ледяные пальцы на обожженной коже. Боль, которая отступила, сменившись странным, пульсирующим онемением. То прикосновение не было грубым. Оно было… точным. Аккуратным. Почти заботливым, если бы не ледяная mockery behind it.

А потом список. Напарники. На весь семестр.

Он сгреб пальцами волосы, сжимая их в кулаки. Ему предстояло провести с ним fucking целых месяцев. Близко. Каждый день. Смотреть на это лицо. Чувствовать этот холод. Слышать этот голос, полный насмешек и превосходства.

Станет ли легче? Или хуже? Сможет ли он научиться контролировать свой огонь, или он в конце концов сорвется и спалит все к чертям, включая самого себя?

И самое главное… что, если Минхо прав? Что, если все это — лишь часть какого-то плана? Предопределенный танец ненависти и влечения, ведущий к некоему финалу, о котором он ничего не знает?

От этой мысли его бросало то в жар, то в холод. Идея отсутствия выбора, отсутствия свободы воли была отвратительна, унизительна. Но в то же время… в ней была странная, извращенная надежда. Если это правда, то его боль, его борьба, его позор — все это имело meaning. Было частью чего-то большего. Вело к какой-то цели.

Он ненавидел эту мысль. И цеплялся за нее.

Ночь тянулась мучительно долго. Тени в комнате казались гуще, чем обычно. Он прислушивался к каждому шороху, к скрипу половиц в старом здании, к далекому завыванию ветра за окном. Ему чудилось, что в этих звуках есть какой-то ритм. Словно кто-то гигантский, невидимый, ведет отсчет.

Под утро он провалился в короткий, тревожный сон. Ему снился огонь. Но не его собственный. Чужой. Холодный. Белый, как свежевыпавший снег, и обжигающий больнее любого пламени. И он бежал к этому огню, чувствуя, как его кожа покрывается инеем и трескается, а внутри все пылает.

Он проснулся с одышкой, с сердцем, колотящимся как сумасшедшее, и с четким, неоспоримым ощущением, что что-то изменилось. Воздух в комнате был другим. Более напряженным. Более заряженным.

Он подошел к окну. Начинался рассвет. Небо на востоке было окрашено в грязно-розовые и багровые тона, как синяк.

Новый день. Его первый день как напарника Хёнджина.

Феликс сжал кулаки. Страх никуда не делся. Сомнения — тоже. Безумие Минхо висело над ним дамокловым мечом.

Но теперь, в этом холодном утреннем свете, сквозь страх пробивалось нечто иное. Желание. Желание доказать. Себе. Ему. Всем. И maybe даже тому невидимому кукловоду, если он все-таки существовал.

Он не был марионеткой. Он не был слабаком.

Он был огнем. И пришло время напомнить об этом всем. Особенно ему.

Он повернулся от окна, и его глаза упали на дверь. За ней был мир, который, возможно, был всего лишь декорацией. Враги, которые, возможно, были всего лишь персонажами. И один ледяной ублюдок, который, возможно, был его судьбой.

На его губах появилась нервная, оскаленная улыбка.

— Ну что ж, — прошептал он пустой комнате. — Давай сыграем в твою игру, кукловод. Посмотрим, кто кого переиграет.