Хёнликсовый Ад

Лед. Он был повсюду. В воздухе, который обжигал легкие ледяной крошкой. В молчаливых, насмешливых взглядах однокурсников, провожавших их к отведенному для тренировок месту. В самом нутре Феликса, сковывая каждый мускул, каждую попытку робкого пламени согреться.

И больше всего — в нем. В Хёнджине.

Тот шел в двух шагах впереди, его осанка была воплощением холодного высокомерия. Его инеевые мантии, казалось, не просто отталкивали свет, а поглощаали его, создавая вокруг него личное пространство вечной зимы. Феликс ненавидел каждую его черту. Идеально уложенные волосы. Прямую, ни в чем не сомневающуюся спину. Спокойствие, которое, казалось, было высечено из того же гранита, что и стены этой проклятой академии.

Их отвели в одно из многочисленных тренировочных помещений — круглую, голую комнату без окон, стены которой были покрыты темными, поглощающими магию рунами. Воздух гудел от сконцентрированной энергии, пах пылью и озоном. Дверь с глухим стуком захлопнулась за ними, оставив их наедине. Звук эхом разнесся по каменному мешку, заключив их в гробовой тишине.

Феликс стоял, сжав кулаки, чувствуя, как предательское предательское тепло пытается пробиться сквозь ледяную скорлупу страха и ярости. Он ждал. Ждал насмешки, язвительного замечания, очередного унижения.

Хёнджин медленно повернулся. Его лицо было бесстрастной маской. Он смерил Феликса взглядом, холодным и оценивающим, как хирург смотрит на неинтересный препарат.

— Профессор, судя по всему, решил, что наказать меня можно, заставив нянчиться с тобой, — его голос был ровным, без единой эмоции, и от этого каждое слово жгло сильнее крика. — Что ж. Раз уж мы здесь, давай попробуем не тратить мое время впустую. Показывай свою жалкую попытку контроля.

Гнев, внезапный и ослепляющий, ударил Феликсу в голову. Он почувствовал, как по коже пробежали мурашки, а в груди что-то треснуло, высвобождая тугую спираль жара.

— Пошел ты, ублюдок, — выдохнул он, и его голос звучал хрипло, зверино. — Я не для того сюда пришел, чтобы ты меня унижал.

Хёнджин приподнял бровь. Словно удивленный, что кукла заговорила.

— Унижать? — он сделал шаг вперед, и температура в комнате тут же упала на несколько градусов. Иней закружился в воздухе, оседая на ресницах Феликса. — Я констатирую факт. Ты — кучка неконтролируемой энергии, которая чуть не спалила пол-арены вчера. Ты опасен. В первую очередь для себя. И мне, как ни fucking противно, поручили тебя немного… причесать.

— Я в твоей помощи не нуждаюсь!

— О, нуждаешься, — Хёнджин сделал еще шаг. Расстояние между ними сократилось до метра. Феликс чувствовал исходящий от него холод, он проникал под кожу, сковывал мышцы. — Видишь ли, пока ты здесь будешь топать ножкой и кричать о своей независимости, ты останешься тем, кем ты есть. Жалким, слабым щенком, который гавкает на луну. Ты хочешь доказать, что ты не никто? Докажи. Сделай что-то. Хоть что-нибудь.

Вызов висел в воздухе, острый и реальный, как лезвие ножа. Феликс задыхался. Ненависть, горькая и пьянящая, затмевала разум. Он не думал о последствиях, о контроле, о словах Банчана. Он думал только о том, чтобы стереть это самодовольное выражение с этого идеального лица.

С рыком, который вырвался из самой глубины его существа, он выбросил руки вперед.

Это был не тот робкий, дрожащий огонек, что он пытался зажечь в своей комнате. Это был взрыв. Слепящая, ревущая волна пламени, алого и яростного, рванулась к Хёнджину. Оно пожирало воздух, потрескивало, искрилось, жаждало сжечь, уничтожить, обратить в пепел этот холод.

Хёнджин даже не пошевельнулся.

Он лишь вздохнул, и перед ним мгновенно, с тихим шелестом сгустившегося воздуха, возник щит. Не грубая стена льда, как на дуэли, а тонкая, почти невидимая глазу преграда из сжатого, невероятно холодного воздуха.

Пламя Феликса ударилось в нее и… рассеялось. Оно не погасло, не отрикошетило. Оно просто рассыпалось на миллионы горячих искр, которые тут же угасли в ледяной ауре Хёнджина. Ни одна из них не долетела до него.

Феликс стоял, тяжело дыша, по его рукам струился дымок. От напряжения и ярости в висках стучало. Он видел это. Видел, как его лучшая, самая яростная атака была обращена в ничто. Легко. Без усилий.

И тогда Хёнджин улыбнулся. Это было нечто ужасное — холодная, безрадостная гримаса, полная презрения.

— Ну вот, — тихо сказал он. — И это все, на что ты способен? Грубая сила? Детский всплеск ярости? Ты даже не пытаешься контролировать. Ты просто… выливаешь ведро с бензином и чиркаешь спичкой. Жалко.

Это слово стало последней каплей. С сознанием Феликса что-то произошло. Край мира поплыл, затянутый красной пеленой. Он не помнил, что было дальше. Он только почувствовал, как все его существо, каждая клетка, сжимается в одну точку невыносимой боли и гнева, а затем рвется наружу.

Он не направлял удар. Он просто… выпустил все.

Свет взорвался из него белым жаром. Не сфокусированным лучом, а слепой, разрушительной сферой энергии, которая помчалась к Хёнджину, сметая все на своем пути. Камни пола почернели и раскрошились там, где проходила волна тепла.

Впервые на лице Хёнджина мелькнуло нечто иное, кроме скуки. Удивление. Быстрое, молниеносное. Его щит дрогнул, на его поверхности заплясали трещины, и он отступил на шаг. Всего один. Но этого было достаточно.

Волна жара, не остановленная полностью, обожгла край его мантии. Ткань не вспыхнула, а почернела и рассыпалась в пепел.

Наступила тишина, звенящая и густая. Феликс стоял на коленях, весь трясясь, изможденный, с пустотой внутри. Руки у него горели, на коже выступили красные, болезненные полосы — ожоги от его же собственной силы.

Хёнджин смотрел на обгоревший край своей одежды. Затем медленно поднял глаза на Феликса. В его взгляде не было ни гнева, ни страха. Было… любопытство. Холодное, безжалостное, хищное любопытство.

— Вот как, — произнес он почти что с придыханием. — Значит, где-то глубоко под всей этой грязью и нытьем все-таки прячется зверь.

Он растворил щит и медленно, не спеша, подошел к Феликсу, все еще стоявшему на коленях. Феликс пытался отползти, но тело не слушалось. Он мог только смотреть снизу вверх на эту ледяную статую, которая нависла над ним.

Хёнджин присел на корточки перед ним, чтобы быть с ним на одном уровне. Его глаза были теперь на расстоянии вытянутой руки. Глаза цвета зимнего неба перед метелью.

— Тебе больно? — спросил он, и его голос внезапно потерял насмешливый оттенок. Он стал тихим, интимным, опасным.

Феликс, все еще не в силах вымолвить ни слова, лишь кивнул, сжавшись от боли в руках.

— Хорошо, — сказал Хёнджин. — Боль — это учитель. Она напоминает нам, кто мы есть.

Он протянул руку. Феликс инстинктивно отпрянул, ожидая удара, ледяного прикосновения, чего-то ужасного.

Но Хёнджин просто взял его за запястье. Его пальцы были удивительно нежными. И ледяными. Прохлада, исходящая от них, была не агрессивной, не ранящей. Она была… облегчающей. Она проникла сквозь обожженную кожу, притупила жгучую боль, успокоила пылающие нервные окончания.

Феликс ахнул от неожиданности. Его взгляд встретился со взглядом Хёнджина. Так близко. Он видел мельчайшие детали его лица — темные ресницы, почти белые под светом магических сфер, идеальную линию бровей, легкую тень усталости под глазами. Он чувствовал его дыхание — холодное, с легким запахом ментола и чего-то неуловимого, metallic, как зимний ветер.

— Твоя сила… она живая, — тихо, почти задумчиво произнес Хёнджин, его пальцы все так же лежали на запястье Феликса, излучая целебный холод. — Грубая, дикая, но живая. Ты пытаешься ее задушить. Запихнуть обратно в клетку. От этого она и рвется наружу вот так… безобразно.

Он говорил не как враг. Он говорил как… понимающий. Как тот, кто знает что-то о борьбе с самим собой.

— Я… я боюсь ее, — прошептал Феликс, и он ненавидел себя за эту слабость, за это признание, вырванное у него измученной плотью и этой гипнотической близостью.

— И правильно делаешь, — уголок губ Хёнджина дрогнул. — Она может тебя сжечь заживо. Изнутри. Я чувствую это. Огонь никогда не бывает послушным. Он или хозяин, или раб. Третьего не дано.

Его большой палец непроизвольно провел по внутренней стороне запястья Феликса, по чувствительной коже, где пульсировала кровь. Это движение было настолько неожиданным, настолько интимным, что у Феликса перехватило дыхание. Боль утихла, сменилась другим, странным ощущением — ледяными мурашками, бегущими по всему телу. Противоречивым чувством опасности и необъяснимого влечения.

— Что… что мне делать? — голос Феликса сорвался на шепот. Он ненавидел себя за этот вопрос, за эту покорность. Но он тонул в этих ледяных глазах, в этом неожиданном прикосновении, которое и обжигало, и исцеляло одновременно.

Хёнджин наклонился еще ближе. Его губы почти касались уха Феликса. Его шепот был похож на скрип льда под ногами в безмолвную зимнюю ночь.

— Перестань бояться. Прими ее. Прими ту боль, что она причиняет. Прими тот хаос. Только тогда ты сможешь хоть как-то ее направлять. А иначе… — он отстранился, и его глаза снова стали холодными и отстраненными, как будто только что происшедшего не было. Он отпустил запястье Феликса. Кожа там была бледной и холодной, без следов ожога. — Иначе ты просто сгоришь. И я, честно говоря, не хочу быть свидетелем этого зрелища. Слишком неряшливо.

Он поднялся во весь рост, отряхнул мантии, снова превратившись в безупречного, недосягаемого наследника льда.

— На сегодня достаточно. Ты и так уже на грани. Иди в лазарет, пусть тебе дадут мазь от ожогов. Только, ради всего святого, не ной там. Мне противно слышать твое нытье.

Он развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Феликс остался сидеть на холодном полу, один в гробовой тишине тренировочного зала. Его тело дрожало мелкой, прерывистой дрожью. Он поднес руку к лицу, касаясь пальцами того места, где кожа все еще помнила ледяное прикосновение. Он чувствовал запах гари, своего пота и едва уловимый, холодный шлейф ментола, оставшийся от Хёнджина.

В его голове царил хаос. Ярость. Унижение. Страх. Но сквозь них пробивалось что-то еще. Что-то новое и пугающее. Щемящее, странное любопытство. И понимание.

Хёнджин был прав. Нахуй, но он был прав.

Феликс боролся не с ним. Он боролся с самим собой. И проигрывал.

Он медленно поднялся на ноги, его мышцы ныли, голова кружилась от истощения. Он посмотрел на почерневшие камни пола, на следы своего бессильного бешенства.

И впервые за долгое время он не просто почувствовал страх перед своим пламенем. Он почувствовал его. Его настоящую, дикую, необузданную природу. И что-то внутри, глубоко в груди, отозвалось на это понимание тихим, зловещим и одновременно манящим гулом.

Путь только начинался. И он вел не только через боль, но и через ледяные глаза того, кто, казалось, знал его лучше, чем он сам.