СОЛНЦЕКОРТ

Джереми.
Июнь прошел на одном дыхании. После двух самоубийств и одной попытки родители и университетский совет Воронов поставили остальной состав на контроль. То, с чем они имели дело, никого не касалось, но, конечно, пресса не давала покоя, пытаясь отследить падение Воронов. По последним данным, по меньшей мере шестнадцать человек из оставшегося состава Воронов были направлены на стационарное лечение, и Лукас подтвердил, что Грейсон был одним из них.
Наконец-то разговор перешел от Лисов и Троянцев к проблемам Воронов. Шансы на то, что Вороны успеют восстановиться к летним тренировкам, были невелики, но это была настолько бессердечная тема, что Джереми стало плохо. В отношении сотрудников Эдгара Аллана тоже велось расследование, но никто не мог найти Тецудзи Морияму, чтобы он мог прокомментировать ситуацию. Последний раз его видели на пресс-конференции после смерти Рико. Ходили слухи, что он вернулся в Японию, но куда он отправился оттуда, никто не мог предположить.
Впервые в жизни кому-то удалось поднести микрофон к лицу Ичиро Мориямы. Джереми почти забыл, что у Рико есть старший брат. О нем была небольшая заметка, когда умер Кенго Морияма, но Ичиро вообще старался держаться как можно дальше от прессы и общественности. Джереми изучал его молодое лицо, когда он со спокойным презрением рассматривал представителей прессы. Он был необычайно красив и безупречно одет в костюм, кричащий о неприличном богатстве. Похоже, дела шли хорошо, несмотря на недавнюю трагическую гибель генерального директора компании.
Краем глаза он заметил, что в комнату вошел Жан. Он уставился на телевизор, словно увидел привидение, и Джереми

подумал: есть ли вероятность, что в чертах Ичиро Жан видит Рико больше, чем он сам.
Джереми хотел что-то сказать, но просто не мог оторваться от экрана. Сам Ичиро не отвечал ни на один из вопросов, заданных ему. Все решала женщина, стоявшая рядом с ним. Сколько бы вопросов ни задавали, ответ был один: нынешнее местонахождение Тэцудзи не касается Ичиро. Ичиро не обладал никакими сведениями, которые могли бы помочь в расследовании, и не был заинтересован в помощи. Все, чего он хотел — это управлять компанией и сосредоточиться на своей недавней помолвке. Жан тихонько рассмеялся и вышел из комнаты.
Кевин уже больше года не был Вороном, но Джереми все равно продолжал связываться с ним, чтобы узнать, как он держится, пока его бывшая команда разваливается на части. Кевина их проблемы интересовали меньше, чем его собственные: фанаты Воронов этим летом превратили его жизнь в ад. Теперь, когда они были озабочены проблемами Воронов, он наконец смог выдохнуть.
Его непоколебимость была достаточно знакомой, чтобы успокоить, но Джереми подумал, не стоит ли ему добиваться более честного ответа. Должно быть что-то еще, если Кевин по-прежнему отказывается от всех запросов на интервью. Кевин знал, каким влиянием и властью он обладает, но у него не было ни сил, ни желания изображать дружелюбие к публике. Джереми тосковал по нему, но, находясь на другом конце страны, он мало что мог сделать. В конце концов он решил доверить Кевина Лисам.
Это была вынужденная жертва, потому что Жан требовал гораздо больше внимания с его стороны. Жан и в хорошие дни не отличался живым характером, но в течение нескольких недель после смерти Коллин он стал заметно более замкнутым. Джереми был рад, что тренеры заставили его пройти курс терапии, даже если Жан выбрал психиатра на расстоянии, но от того, с чем сталкивался Жан, не было быстрого решения.

Джереми задавался вопросом, сможет ли он когда-нибудь по-настоящему понять отношения Жана с Воронами, но каждый раз, когда он вспоминал о погибшей команде, ему становилось не по себе. Слишком многое нужно было проработать, слишком много недостающих частей.
Джереми, Кэт и Лайла делали все возможное, чтобы Жан не занимался самокопанием, но их хватка была слишком слабой. Больше всего Жан радовался, когда им удалось вынести старую двуспальную кровать Джиллиан и заменить ее на две односпальные. Жан был так доволен новой обстановкой, что даже без колебаний и жалоб согласился на еще один поход по магазинам, чтобы заменить постельное белье.
Джереми был не очень уверен в таком раскладе, поскольку не привык делить комнату для чего-то бо́льшего, чем просто перепихон на одну ночь, но кровать была на ступеньку выше дивана, и Жан был жутко тихим во время отдыха. Тихим, но не спокойным. Только когда Джереми перебрался в комнату, он понял, как часто Жан просыпается от кошмаров. В первый раз он пробормотал что-то сонное, и Жан тут же отмахнулся. После этого Джереми смирился и просто наблюдал за тем, как Жан сворачивается калачиком в постели и заново учится дышать.
В общем, Джереми отчаянно ждал начала летних тренировок, чтобы отвлечь их всех. Первый день работы Троянцев был 25 июня, так что к воскресенью 17-го большинство сотрудников вернулись в город, чтобы разобраться со своими делами. В понедельник 18-го Джереми и Жан были вызваны на стадион. Дэвис в последний момент уехал из города, но тренер Лисински и медсестра Бин Нгуен были на месте, чтобы провести контрольный осмотр Жана.
Джереми оставил этих троих друг с другом и пошел проверить шкафчик Жана. Он был забит красной и золотой экипировкой, поэтому он подождал на скамейке напротив, пока Жан догонит его.

Когда Жан шел навстречу к Джереми, в его шаге появилась целеустремленность, которой Джереми никогда в нем не видел, и он знал, что скажет Жан еще до того, как он произнес:
— Я допущен к тренировкам, но первую неделю я буду в предупреждающей джерси.
— Это замечательно, — сказал Джереми, воодушевленный на редкость хорошим настроением Жана. — Смотри!
Жан проследил за тем, как его рука направилась к шкафчику, и тут же принялся осматривать свое снаряжение. Для человека, который утверждал, что экси лишь необходимость, а не увлечение, которое доставляет удовольствие, на его лице не было ни отвращения, ни усталости, когда он подносил свою новую майку к свету. Он обвел кончиками двух пальцев свой новый номер и поднес руку к тройке на лице.
— Отвратительные цвета, — сказал Жан. — Кто бы ни выбрал их, он был дураком.
— Они будут хорошо смотреться на тебе теперь, когда мы наконец-то дали тебе немного солнечного света, — сказал Джереми. — Хочешь примерить? Я могу посмотреть, есть ли у тренера Лисински ключи от инвентаря, если ты хочешь взять клюшку для пробной игры.
Взгляд Жана был достаточным ответом, и Джереми со смехом спрыгнул со скамейки. Он нашел Лисински в ее кабинете, где на столе перед ней лежало открытое досье Жана.
— Здравствуйте, тренер. Не возражаете, если я отведу Жана на площадку?
— Я пробуду здесь всего час или два, — предупредила она его, подхватив ключи и осторожно бросив их Джереми. — Присмотри за ним.
— Да, тренер.
На обратном пути он заглянул в комнату для инвентаря. Три
ведра с мячами стояли на полках прямо перед дверью, и он вынес одно из них в коридор, чтобы забрать позже. Для каждой линии были отдельные стойки с клюшками, на которых наклейками были обозначены имена и номера игроков. Он взял

одну свою и одну Жана, слегка присвистнув от веса клюшки Жана. Джереми пробовал тяжелые ракетки в конце старших классов школы и на первом курсе колледжа, но вернулся к более легким, как только смог получить согласие тренера Уайта. Это ставило его в невыгодное положение при проверке клюшек, так как большинство защитников, против которых он выступал, использовали тяжелые, но он пожертвовал этим в пользу бо́льшего контроля при передаче мяча.
— Хорошие новости, — сказал он, входя в раздевалку с высоко поднятыми клюшками.
Он тут же забыл обо все, что хотел сказать, так как Жан сидел на скамейке без рубашки. Несколько месяцев, проведенных в резерве по травмам, неизбежно выбили из него все силы, но Жан был полон сил и обладал хорошими данными. Он стоял напротив Джереми, вытянув руку в молчаливом требовании взять клюшку. Джереми успел заметить серебряный крест на его шее, прежде чем шрамы на коже Жана вытеснили все остальное из памяти.
Сказать, что их было слишком много, значило сильно преуменьшить. Лишь при втором взгляде на него тревога, закравшаяся в глубину сознания Джереми, заострилась: почти все шрамы Жана находились на незагорелых участках тела, там, где его мешковатая майка всегда скрывала их от любопытных глаз. Большинство из них представляли собой пересекающиеся линии разной толщины, но то тут, то там виднелись скопления небольших ожогов размером не больше спичечной головки.
Это были не травмы, полученные на играх или в детстве. Их было слишком много и они были очень точными. Каждая из них была преднамеренной.
Джереми не знал, как он обрел голос. У него вырвалось лишь слабое:
— Жан?

— Это проблема медсестер, а не твоя, — пренебрежительно сказал Жан. Он был слишком увлечен своей клюшкой, чтобы обращать внимание на то, что было видно на его теле.
Джереми пытался следить за тем, как его пальцы цепляются за шнурки на головке клюшки, или оценить холодное одобрение в прищуренном взгляде Жана, когда он проверял вес своей клюшки, но какое это имело значение, когда кто-то так изувечил его?
Рука на подбородке заставила его поднять глаза. Когда он встретился взглядом с Жаном, тот лишь сказал:
— Сосредоточься на главном.
— Я... — сказал Джереми. Жан открыл рот, снова закрыл его и отпустил Джереми, не сказав ни слова. Нокс схватил его за руку, когда тот начал отворачиваться. — Кто это с тобой сделал?
Жан ничего не сказал, казалось, он просто смотрел на него в ровном молчании. Может быть, он увидел упрямое выражение лица Джереми, потому что в конце концов тот произнес:
— Мой отец.
Это было похоже на пинок. Джереми отпустил руку Жана с
изумленным:
— О... — Это был жалкий ответ для такого ужасного
признания, но Джереми изо всех сил старался придумать что-нибудь получше. В его семье были свои проблемы, как и во всех семьях, полагал он, но никогда в жизни его мать не поднимала руку на своих буйных детей. Он не мог представить себе, что его ударит родительница; как он мог понять, что за подобным стоит злой умысел?
— Пусть тебя это не беспокоит, — сказал Жан, откладывая клюшку в сторону, чтобы закончить одеваться. — Это не повлияет на мою игру на корте.
— Дело не в этом. Твои родители должны любить и защищать тебя, а не... — Джереми беспомощным жестом указал на Жана. — Мне очень жаль. Я даже не могу представить, каково тебе было.

— Представь, как мы переодеваемся, чтобы потренироваться, — сказал Жан.
Джереми взвесил все, что мог бы сказать, все вопросы, на которые, как он знал, Жан никогда не ответит, и со вздохом отправился на поиски своего шкафчика. Жан догнал его, когда он был уже на полпути. Джереми взял мячи, когда они снова проходили мимо комнаты для инвентаря, и они вместе спустились на корт.
Джереми отпер дверь, но пригласил Жана пройти вперед. Он наполовину ожидал, что Жан направится к центральному корту, где он сможет увидеть все в полном объеме, но тот безошибочно выбрал свое место на первой-четвертой линии. Там он медленно повернулся на месте, изучая свежеотремонтированный пол, а затем откинул голову назад, чтобы взглянуть на табло, висевшее вверху.
Джереми закрыл дверь и встал рядом с ним. Он поставил ведро у своих ног, чтобы натянуть перчатки, и с усмешкой посмотрел на Жана:
— Что думаешь?
— Безвкусица, — сказал Жан, глядя на трибуны через стекла,
пока натягивал свои перчатки. — Поле меньше, чем ожидалось, учитывая рейтинг вашего университета.
— У нас здесь было не так много места для работы, — сказал Джереми, беспомощно пожав плечами. — В любом случае, дело не в размере.
— Защищайся дальше, — фыркнул Жан, зубами перетягивая ремешки перчаток.
Джереми возмущенно выпрямился.
— Мне незачем защищаться. — Жан потерял хватку и
прикусил губу, и Джереми поспешил продолжить, пока никто из них не успел слишком много подумать о двойном подтексте: — Давай начнем с пары кругов и будем двигаться дальше. Ты должен дать мне знать, если почувствуешь, что тебя что-то тянет, хорошо? Я сказал тренеру Лисински, что буду за тобой

присматривать. — Он немного подождал и, не удивившись тишине, произнес: — Скажи «да, Джереми».
У него сложилось впечатление, что Жан хочет закатить глаза. — Да, Джереми.
Джереми забыл обо всем, что хотел сказать, и только уставился на него. Он впервые услышал, как Жан произносит его имя. Собственное имя, произнесенное с акцентом Моро, вызвало у него в животе трепет.
Он смотрел на него слишком долго, и Жан вскинул бровь в немом вопросе.
— Ничего, — сказал Джереми и наклонился, чтобы положить шлем рядом с мячами. Мгновение спустя он передумал. — Жан, если я... — начал он, но запнулся, когда Жан повернулся к нему. — Если я когда-нибудь причиню тебе неудобство или вызову чувство опасности, ты пообещаешь мне рассказать об этом? Если ты не доверяешь мне настолько, чтобы сказать, что не так и почему, то хотя бы доверься мне настолько, чтобы сказать, что что-то не так. Я не смогу исправить ситуацию, если не буду знать, что проблема существует. Как твой капитан и твой партнер, разве я не заслуживаю хотя бы шанса не быть злодеем в твоей истории?
Жан окинул его жалостливым взглядом
— Ты — капитан солнечного корта. Ни в какой вселенной ты не можешь быть чьим-то злодеем.
Это безоговорочное доверие согрело его до глубины души, но Джереми лишь сказал:
— Формально это Золотой корт.
— Не делай вид, будто тебе не нравится этот вариант. — Нравится, — с улыбкой признал Джереми. — Готов?
Он поддерживал легкий темп, поскольку это был первый день Жана на площадке за последние три месяца. Они чередовали тренировки и разминочные упражнения, полушаги и угловые броски. Почти каждое упражнение было в двух вариантах: статичном и с проверкой игрока во время бросков, но поскольку Жан был бесконтактным по крайней мере еще некоторое

время, Джереми аккуратно исключил вторую половину. Он думал, что эти ограничения будут раздражать Жана, но Жан последовал его рекомендациям без колебаний и жалоб.
Джереми заметил, как Лисински присела на скамейку, чтобы понаблюдать за ними, но поскольку она не вмешивалась, чтобы отозвать их, он попытал счастья и заставил Жана двигаться дальше. Наконец она встала и постучала по стене корта, а Джереми принялся собирать разбросанные мячи. Жан снял шлем и перчатки, а затем помог Джереми привести себя в порядок. Вдвоем они легко справились с этой работой, и Жан последовал за ним к выходу с корта.
Поскольку Лисински осталась, Джереми подвел Жана к ней. Она осмотрела Жана и одобрительно кивнула.
— Форма выглядит хорошо. Как вы себя чувствуете?
— Непростительно заржавевшим, тренер, — ответил Жан.
— Вы быстро войдете в курс дела, — пообещала ему Лисински. — У вас двоих найдется несколько минут, чтобы зайти со мной в "Лион"? Я хочу проверить ваши базовые показатели на случай, если мне понадобится скорректировать ваш распорядок дня. — Жан посмотрел на Джереми, который кивнул в знак согласия, и Лисински приказала им следовать за ней в раздевалку. — Хорошо. Переоденьтесь во что-нибудь более удобное, и я подвезу вас туда.
Сначала они убрали мячи и клюшки, чтобы Лисински могла забрать свои ключи, затем сняли форму и бросили ее в корзину для грязного белья, чтобы потом постирать. Душевая была слишком большой для них двоих, и они мылись, стоя у противоположных стен. Жан вошел и вышел еще до того, как Джереми закончил оттирать свое тело, и Нокс бросил недоуменный взгляд в сторону двери. С момента переезда он заметил, что Жан принимает душ невероятно быстро, но он полагал, что после тренировок ему понадобится больше времени, чтобы смыть пот. Он догадался, что такая спешка связана с жестким расписанием Воронов, и, вздохнув, ускорился.

До Лиона было рукой подать, а путь на машине занимал еще меньше времени, и уже через несколько минут Джереми наблюдал за тем, как Лисински ставила Жана на разные тренажеры. Он шел туда, куда она указывала, и поднимал то, что она просила, проверяя как нагрузку на его исцеленное тело, так и последствия трехмесячного перерыва. Жан не был настолько груб, чтобы жаловаться тренеру на свои результаты, но Джереми видел в его взгляде приглушенное разочарование, когда ему приходилось сталкиваться со своими новыми ограничениями. Возможно, Лисински тоже это почувствовала, потому что ее комментарии были более оптимистичными, чем ее обычные резкие оценки.
В общем, все шло с переменным успехом, пока Лисински не отвела их в центр водных видов спорта. Она болтала о программе аквааэробики и ее преимуществах, стоя к ним спиной, и не заметила, как Жан застыл на месте, когда понял, где находится.
Джереми чуть было не положил руку ему на плечо, но в последнюю секунду решил, что не хочет получить удар, и ограничился тихим:
— Эй. Ты как?
— Хорошо, — сказал Жан, беззвучно и неубедительно, и
двинулся догонять Лисински.
Она повернулась в их сторону, когда они остановились рядом с
ней, но ей не потребовалось много времени, чтобы понять, что Жан ее больше не слушает. Он даже не отреагировал, когда она перевела взгляд на него; он смотрел на бассейн так, словно думал, что тот укусит его, если он отвернется.
— Я вам не надоела, Моро? — спросила она. — Нет, тренер, — сказал Жан.
Джереми задумался, не переходит ли он черту. — Не думаю, что Жан умеет плавать. Лисински бросила взгляд на Жана:
— Он староват для того, чтобы не уметь.

— Нет, я умею плавать, тренер. — Жан начал тянуться к своей шее, но на полпути остановился и схватился за крестик. Его рот превратился в бескровную линию, когда он смотрел, как солнечный свет танцует на воде, и он взволнованно дернул серебряную цепочку, прежде чем сказать: — Прошло много лет, но я должен помнить.
Лисински бесконечно долго изучала его, затем поймала за плечо и сильно подтолкнула к краю бассейна. Он был слишком далеко от края, чтобы это представляло реальную угрозу, но Жан среагировал мгновенно. Как ему удалось так быстро вырваться из ее хватки и добраться до ближайшей стены, Джереми никогда не узнает, но когда его ноги грозили подкоситься, он ухватился за тренера, чтобы поймать равновесие, и закрыл глаза.
— Простите, — пролепетал он, нервный и слабый. — Простите, я...
Если он и хотел что-то еще сказать, то забыл об этом, когда его рука сомкнулась на горле. Джереми бросился к нему и схватил за запястье. Сердце Жана билось, как колибри, и Жан задрожал так сильно, что Джереми почувствовал это вплоть до локтя.
— Жан, остановись, — попытался он. — Жан, ты должен прекратить.
Ногти Жана оставили кровавые полосы, когда Джереми наконец удалось высвободить руку. Жан вырвал свою руку из руки Джереми и впился в свой висок. Каждый вдох, который он делал, словно разрывал его легкие пополам — слишком быстрый, слишком резкий и слишком короткий, чтобы помочь ему. Он еще не открыл глаза, но уже отвернул лицо от Джереми, словно чувствовал на себе его назойливый взгляд.
Лисински положила руку ему на плечо, и Жан позволил ей толкнуть его на колени. Он уперся руками в землю и, задыхаясь, склонил голову. Джереми сидел рядом с ним, скрестив ноги, а Лисински возвышалась над ними обоими.

Джереми не знал, что делать, поэтому крепко держался за запястье Жана и только бормотал:
— Ты в порядке, ты в порядке... ...пока Жан не пришел в себя.
Наконец Жан успокоился и уставился в пол перед собой. Его сердцебиение все еще было быстрее, чем хотелось бы, но Джереми медленно отпустил его.
Лисински присела перед ними.
— Сейчас я хочу услышать объяснения.
— Простите, тренер.
— Не извиняйся передо мной, — возмутилась Лисински, и Жан
утих. — Я встречала людей, которые не умеют плавать, и я встречала людей, которые боялись попробовать, но я никогда в жизни не видела, чтобы кто-то реагировал так. Скажи мне, что это было?
Джереми ожидал услышать историю о детских травмах. Жан как раз на той неделе сказал ему, что Марсель был на побережье. Наверняка там есть история о том, как неосторожный ребенок зашел слишком далеко в воду и чуть не утонул, или о местной трагедии, которая годами питала кошмары. Когда Жан ответил, он перебирал в уме все возможные варианты, и страшная правда оказалась не из тех, о которых Джереми мог бы подумать:
— В Эверморе воду использовали в качестве исправительного средства, из-за успеваемости и отношения к тренировкам, — сказал Жан, его голос был измотан до предела. — У меня остались некоторые проблемы, но я буду работать над ними, тренер. Я обещаю, что не буду отставать.
— Тише, — предупредила Лисински, и Жан послушно замолчал. Лисински побарабанила пальцами по коленям, размышляя о чем-то. Наконец она покачала головой и сказала: — Я найду для тебя другое занятие, пока мы будем в воде. Если Троянцы спросят, то, по официальной версии, ты не умеешь плавать.
— Тренер, я могу плавать. Я не подведу.

— Я сказала "нет", — ответила она, и Жану ничего не оставалось кроме того, как утихнуть. — Джеймс сказал, что вы нашли врача, да? — Когда Жан кивнул, она продолжила: — Тогда ты поговорите с ним или с ней об этом, понятно? Вы сможете обсудить это со мной после того, как добьетесь реального прогресса, но не раньше.
Она посмотрела куда-то между ними, и к более сдержанному ответу Жана, Джереми добавил быстрое:
— Да, тренер.
— На сегодня все, — сказала она, поднимаясь на ноги. — Я
могу подвезти вас домой. Джереми взглянул на Жана:
— Я бы предпочел прогуляться. Я думаю, свежий воздух пойдет нам на пользу. — Когда Жан пробормотал тихое согласие, Джереми поднял глаза на Лисински и сказал: — Спасибо, тренер. И спасибо за то, что позволили нам сегодня поработать на корте.
Лисински бросила на Джереми жесткий взгляд, который тот истолковал как "Не спускай с него глаз". Когда Джереми понимающе кивнул, Лисински перевела взгляд и сказала:
— Увидимся в понедельник.
Она повернулась и оставила их одних. Джереми подождал,
пока она уйдет, а затем переместился на землю и прислонился к стене со стороны Жана. Может быть, Жан почувствовал, что его ждет допрос, потому что он не плотно прижал колени к груди и злобно уставился в противоположную сторону. Джереми лишь на секунду задумался о том, чтобы сжалиться над ним, а затем осторожно наклонился в одну сторону и прижался плечом к плечу Жана. Моро все еще дрожал, но уже слабыми и разрозненными толчками.
— Ты ведь собирался пройти через это, не так ли? — спросил Джереми. — Ты действительно собирался пойти с нами в бассейн на следующей неделе, зная, что это с тобой сделает.

— Мои проблемы — только мои, — сказал Жан. — Я не буду просить о поблажках и задерживать команду. Я сам что-нибудь придумаю.
— Это несправедливо, — сказал Джереми, а когда Жан открыл рот, чтобы возразить, добавил: — По отношению к тебе или к нам. Для человека, который, кажется, так уверен в том, чего он заслуживает, ты, похоже, не задумываешься о том, что делают другие. Ты заставляешь нас причинять тебе боль, не давая нам права голоса.
— Я и так ужасно отстаю, — сказал Жан, и в его голосе прозвучала ненависть к себе, которую было больно слышать. — Ты не представляешь, как много от этого зависит. Я не могу позволить себе инвалидность и особое отношение, и ты не должен тратить свое время на то, чтобы опекать меня. Ты — мой капитан и мой напарник. Ты понимаешь, что это значит? Твой успех — это мой успех; твой провал — это мой провал. Это завет, по которому работает каждая пара.
— Опека, — повторил Джереми, и было удивительно, что он не поперхнулся. — Они действительно причинили тебе боль. С тобой не все в порядке, и я даже не могу себе этого представить. Ты это понимаешь?
— Я все еще могу играть.
— Мне все равно, — ответил Джереми, и на лице Жана
мелькнуло замешательство. Нокс разочарованно дернул рукой и сказал: — Хорошо, это не так — мне не все равно. Я хочу, чтобы ты играл с нами, чтобы тебе было весело. Я хочу увидеть, что ты можешь делать на площадке и что ты принесешь в нашу линию защиты. Я хочу, чтобы мы наконец-то победили в этом году после того, как были так близки к этому. Но это всего лишь игра, Жан. Твоя безопасность и счастье всегда будут важнее, чем наш сезон.
— Ты наивен.
— Возможно, ты определишь успех по тому, как мы проведем
этот сезон, но я не обязан делать то же самое. Ты будешь моей историей успеха: Жан Моро как личность, а не Жан Моро из

идеального корта. Ты позаботишься об одном, а я позабочусь о другом.
— Так нельзя.
— Есть ли правило, запрещающее это делать?
— В этом нет никаких преимуществ. «Жан Моро» — это все, чем я являюсь.
Джереми проигнорировал это и спросил снова:
— Есть ли правило, запрещающее это?
Жан открыл рот, закрыл его и сделал нетерпеливый жест: — Формально нет, но...
— Хорошо, — сказал Джереми, вызывающе подняв подбородок. Он знал, каким будет ответ, но все равно должен был попытаться: — Хочешь поговорить об этом?
— Нам не о чем говорить. — Ты в этом уверен?
— Перестань спрашивать, — сказал Жан. — Тебе только кажется, что ты хочешь получить ответы.
Этого было мало, но Джереми все равно ощущал тошнотворную струйку надежды. Жан знал, что его секреты ужасны и жестоки; он знал, что никто за пределами Воронов никогда не сможет их оправдать. Это означало, что какая-то часть Жана понимала: то, что с ним произошло, было чудовищным преступлением, даже если он отмахивался от всего этого как от необходимого и заслуженного. Может быть, он еще не мог взглянуть правде в глаза, и пока он этого не сделает, он никогда по-настоящему не исцелится, но семя было посеяно. Жан просто душил его всем, что у него было, чтобы выжить.
«Что произойдет, когда он потеряет хватку?» — задался вопросом Джереми. Когда Жану наконец придется признать, что бесчеловечность, которой он подвергался на протяжении многих лет, была напрасной, будет ли он яростно сопротивляться несправедливости или рассыплется под тяжестью слишком тяжелого груза?

***
По непонятным Джереми причинам он не стал рассказывать Лайле и Кэт о том, что произошло в Лионе в понедельник. Ему было немного тревожно хранить от них секрет, но Жан оказался хорошим отвлекающим маневром от чувства вины. После трех месяцев отсутствия доступ к корту снова успокоил нервы Жана так, как ничто другое. Казалось, он лучше осознает себя и свое положение, чем после смерти Уэйна. Джереми мог бы выдать желаемое за действительное, но Лайла и Кэт тоже отметили улучшение его настроения.
Лайла была настолько оптимистична в отношении его возрождения, что даже в пятницу согласилась на еще один поход по магазинам с ним, чтобы пополнить его гардероб. Джереми и Кэт остались без приглашения, даже не успев предложить пойти с ним, поэтому Джереми провел вторую половину дня, разыскивая остальных членов своего окружения. У Жана будет шанс познакомиться со всеми Троянцами в понедельник, но вываливать на него сразу двадцать новых лиц не казалось идеальным вариантом. Если Джереми удастся хотя бы собрать своих друзей для упреждающей встречи и показать им, что Жан не представляет угрозы, это будет хорошим началом.
У него уже давно был создан групповой чат для всех восьмерых, но, поскольку Лайла была занята с Жаном, Джереми не хотел взрывать ее телефон. Он перешел к чату капитанов, в котором были только он, Коди и Ксавье. Ксавьер мог говорить за Мин, а у Коди рядом должны были находиться Пэт и Ананья, так что Джереми мог передать информацию всей группе только через них двоих. Он переговаривался с ними, пока Кэт взбивала два разных вида кексов.
Джереми быстро сделал селфи, чтобы продемонстрировать свои волосы, а затем спросил Кэт:
— Мы будем в ресторане или здесь?

— Девять человек мы тут не потянем, — сказала она. — Может, сходим в тот гавайский ресторанчик на дальней стороне кампуса? До него легко дойти от парковки, и там должно быть что-то, что даже Жан согласится съесть.
Джереми успел только наполовину набрать сообщение, как его отвлекло сообщение от Лайлы. Кэт не могла проверить телефон, так как в одной руке у нее была сковорода для кексов, а в другой — лопатка, поэтому Джереми скорчил гримасу и передал новость:
— Жан все. Как я понял, он устал от грубых вопросов незнакомцев о Уэйне и Коллин, так что они отправляются домой пораньше.
— Отлично, — устало сказала Кэт. «И он тоже наконец-то повеселел», — подумала она, взглянув на Джереми. Она откинула голову назад и уставилась в потолок, обдумывая варианты: — Думаю, нам стоит принять их здесь. Не уверена, что Жан захочет снова выходить на улицу после общения с любопытными незнакомцами. Как только я решу, чем нас кормить, я отправлюсь в магазин.
Джереми удалил свое сообщение и начал все сначала. Потребовалось еще несколько сообщений, чтобы договориться о времени встречи и получить несколько предложений по ужину, а затем оставалось только попробовать кексы Кэт и начать мыть посуду.
Они расположились вместе в гостиной, когда услышали, как подъехала машина Лайлы, и Кэт тут же встала, чтобы открыть дверь. Джереми ждал их появления в холле. Выражение лица Жана было нечитаемым, когда он проскользнул внутрь, но Джереми не упустил из виду, что Лайла смотрела ему вслед. Он забрал у нее сумки Жана, чтобы она могла остаться с Кэт, и отвернулся, когда Кэт поцелуем сняла с нее напряжение.
Жан поставил сумки на кровать и принялся за работу, отрывая наклейки и бирки с новой одежды. Джереми не торопился, чтобы осмотреть их по ходу дела, и был благодарен Лайле за то, что она сегодня пожертвовала собой. У нее был хороший

глаз на стиль, и она могла работать в узких рамках тех немногих цветов, которые допускал Жан. Эта рубашка была нового для него оттенка — темно-синего, напомнившего Джереми океан в сумерках.
Жан ухватился за рукав рубашки и наклонил ее так, чтобы видеть переднюю часть. Он заметил, что Джереми уставился на него, и, видимо, искал, в чем причина. Джереми не мог сказать, что представляет себе, как Жан будет выглядеть в этой рубашке с облегающим вырезом, не прикрывающим горло, поэтому он просто сказал:
— Хороший цвет.
Жан пропустил это мимо ушей и вернулся к своей стопке с
вещами. Когда он закончил, отнес стопку в корзину для белья. Он задержался там на несколько мгновений, прежде чем перевести взгляд на небольшую кучу вещей у Джереми. Нокс вскинул бровь в немом вопросе, но Жан лишь вздохнул и подошел к комоду. Джереми недолго размышлял, потому что Жан открыл верхний ящик и начал выгружать вещи. Джереми ожидал увидеть носки и нижнее белье, но Жан вернулся с полудюжиной тетрадей на спирали.
— У тебя все это время был стол, — весело напомнил ему Джереми.
Жан ничего не ответил, лишь вынес стопку из комнаты в сторону кабинета. Джереми закончил работу над одеждой, бросил ее в корзину и с новым интересом наблюдал за Жаном, когда он вернулся. На этот раз он собрал в горсть то, что выглядело как магниты, и необходимость порыться в них, чтобы подсмотреть, чем интересуется Жан, заставила Джереми покачиваться на ногах.
— Мы можем освободить место на холодильнике, — сказал он. — Они больше не прилипают, — сказал Жан.
«Потрепанные и сентиментальные», — подумал Джереми и последовал за Жаном по коридору в кабинет. Возможно, Жан почувствовал его нескрываемое любопытство, потому что он свалил все эти вещи в единственный ящик стола и твердой

рукой закрыл его. Джереми послушно сел за стол Кэт и стал наблюдать. Жану понадобилось сделать еще один шаг. Открытки были опущены в ящик вместе с магнитами, а ноутбук и фотография лежали на поверхности стола. Поскольку он положил фотографию лицом вверх, Джереми заставил самого себя взглянуть на нее.
Его больше, чем следовало, удивило, что это была девушка. Ее волосы были достаточно характерными, чтобы показаться знакомыми — ярко-белые с пастельными кончиками, но он с трудом мог определить ее местонахождение. Он видел ее раньше, но...
— Вратарь, — сказал он, когда все наконец прояснилось. — Лисы штата Пальметто.
— Рене Уокер, — согласился Жан, но не стал ничего уточнять. — Она милая, — сказал Джереми. Вышло достаточно
убедительно, учитывая, что у Джереми не было своего мнения. Его тут же выдала Кэт, которая заглянула в кабинет в конце
разговора и сказала:
— Как будто ты можешь отличить девушку от коровы. Дай-ка я
посмотрю, я гораздо лучше разбираюсь. — Она направилась к столу Жана и взяла в руки фотографию Рене. — О, в кои-то веки ты прав.
Жан уставился на Кэт, словно не понимая ее слов, а затем перевел любопытный взгляд на Джереми:
— Тебе нравятся парни.
Это был не совсем вопрос, но и не утверждение. Лучшим
ответом было бы простое "да", но Джереми колебался. Он замечал, как Жан бросает долгие взгляды на Кэт и Лайлу, и не упускал из виду, как Жан следил за ним, когда тот готовился ко сну. Поскольку Жан быстро отводил взгляд, когда его ловили, Джереми пообещал себе, что не будет спрашивать. Однако это была слишком хорошая возможность, чтобы упустить ее, поэтому он наконец сказал:
— Думаю, даже больше, чем тебе. Тебя это беспокоит?

Жан молчал так долго, что Джереми подумал, что он отказывается отвечать. Но вдруг он сказал:
— Лукас. — Джереми в недоумении уставился на него, и Жан нетерпеливо щелкнул пальцами, рассказывая: — Он сказал, что не доверяет твоим суждениям, когда дело касается меня. Его брат сказал ему, что я шлюха, а он знает, что тебе нравятся парни. Он оскорбил твою честность, предположив, что ты подписал контракт со мной из личных мотивов.
— Этим он оскорбил нас обоих, — сказал Джереми. — Я верю, что рано или поздно он одумается.
Жан издал грубый звук и указала на Кэт. Та вернула фотографию Рене с веселым:
— Неплохой улов, Жан.
— Она не мой улов. — Жан положил ее фотографию на свой
стол лицом вниз.
Кэт ущипнула ногу Джереми и с преувеличенной невинностью
спросила:
— Друг, который оказался девушкой?
— Возможно, — сказал Жан. В его голосе звучала почти меланхолия, и Джереми зацепился за это, а не за торжествующую улыбку, растянувшую уголки рта Кэт. Он ожидал, что Жан оставит все как есть, но после минутного разглядывания обратной стороны фотографии Жан добавил: — Это она забрала меня от Эдгара Аллана, когда я был ранен.
— Забрала, — повторил Джереми.
— Перевод не был моим выбором, — сказал Жан. — Вороны
не покидают Эвермор.
Это было запоздалое признание, от которого кровь Джереми
стыла в жилах.
— После всего, что они с тобой сделали, ты бы остался? —
спросил он, но, конечно же, Жан остался бы. Моро утверждал, что он заслужил то, что с ним сделали, а Вороны развалились без своего Гнезда, и это была жалкая и неоспоримая правда. — Даже после того, как они сломали тебе ребра?
— Во время тренировок случаются травмы.

Лайла вошла в комнату как раз вовремя, чтобы услышать это, и направила на него свой баббл-чай:
— Каждый раз, когда ты так говоришь, ты отнимаешь у меня год жизни. Я бы очень хотела дожить до девяноста, так что, пожалуйста, прекрати это.
— Я не верю тебе, когда ты пьешь такую гадость, — сказал Жан, неодобрительно глядя на ее напиток. Лайла, отхлебнув из соломинки, посмотрела на него, а Жан повернулся к Джереми: — Отведи меня на стадион.
— Терпение, детка. Практика начинается в понедельник, — напомнила ему Кэт. — Хочешь помочь мне с мозговым штурмом завтрашнего ужина? Я думаю о перниль асадо, но если мы пойдем по этому пути, мне нужно что-нибудь вкусное для Ананьи. Вегетарианское, — сказала она и приложила тыльную сторону ладони ко лбу, словно почувствовав обморок. — Однажды я уже пробовала, но продержалась всего три недели. Как ей удалось продержаться так долго, я не знаю, но она молодец.
Жан задумался на несколько мгновений, но речь шла не о еде: — Ананья Дешмукх.
— Да, она. Мы хоть сказали тебе, кто будет на ужине? — спросила Кэт. — Наконец-то ты познакомишься с линией потаскух.
Джереми посмотрел на потолок в поисках терпения:
— Ты же знаешь, что тренер ненавидит это прозвище.
— Это говорит человек, который назвал группу «чат потаскух»,
как только я это предложила, — сказала Кэт, небрежно пожав плечами.
Жан нахмурился:
— Я не знаю такого слова.
— О, прости. Иногда я забываю, что английский — твой второй
язык, — сказала Кэт.
— Это мой третий, — сказал Жан.

Все повернулись, чтобы посмотреть на него, но Жан лишь отводил взгляд. Когда Кэт надоело ждать, пока он сам расскажет, она спросила:
— Какой был вторым? — Но Жан притворился, что не слышит. Она дала ему еще несколько секунд на то, чтобы прийти в себя, прежде чем оставить эту тему на потом. — Потаскуха — это... — она посмотрела на Лайлу в поисках помощи, — бродяжка? Шлюха? Господи, у меня было такое понятие, пока мне не пришлось дать ему определение. Не принимай это за чистую монету, ладно? Это было просто реакцией на драму на первом курсе.
Жан промолчал. Кэт начала считать на пальцах:
— Первыми придут Ксавьер и Мин. Ксавьер — наш вице-капитан, а Мин должна заменить Джиллиан в качестве игрока основного состава во втором тайме. Они очаровательны в худшем смысле этого слова. Ты поймешь это, как только увидишь их. Я не могу дождаться, когда они
поженятся. Это будет так чудесно и безвкусно.
— Помнишь Коди из Венис-Бич*? — спросил Джереми. — Они
тоже будут здесь, вместе с Ананьей и Пэт.
— Смело со стороны Пэта появляться, когда я собираюсь
выбить из него все дерьмо, — сказала Кэт скорее с досадой, чем с искренним разочарованием. Когда Жан бросил на нее косой взгляд, Кэт вскинула руки и пояснила: — Пэт и Ананья уже почти год хотят вытрясти из Коди все мозги. Я действительно думала, что переезд Коди к ним этим летом наконец-то заставит их двигаться, но, видимо, нет. Становится даже жалко.
— Пэт и Ананья помолвлены почти столько же, сколько Коди их знают, — заметила Лайла, прижимаясь к боку Кэт. — Нельзя винить Коди за то, что они боятся оказаться в моногамных отношениях, а они окажутся третьими лишними.
— Наблюдать за тем, как эти трое снуют друг по другу, так скучно, — жаловалась Кэт. — В какой-то момент один из них должен сделать настоящий шаг.

Лайла потрепала ее по волосам.
— Не все такие безрассудно храбрые, как ты.
— Я была в ужасе, — сказала Кэт, пожав плечами. Она погрозила пальцем, процитировав чьи-то слова: — «Если ты не хочешь чего-то настолько, чтобы бороться за это, ты не заслуживаешь этого». — Она обняла Лайлу за плечи и чмокнула ее в щеку. — Ты стоила того, чтобы рисковать. Тогда и всегда.
— Лесбушка, — сказала Лайла, но на ее лице появилась лучезарная улыбка, которую могла вызвать только Кэт.
Кэт украдкой поцеловала ее еще раз, и Лайла прильнула к ней. Кэт удовлетворенно хмыкнула, прижавшись к накрашенным губам Лайлы, и сказала:
— Я передумала. Ты обязательно должен отвести Жана на корт, Джереми. Не возвращайся до обеда.
Джереми рассмеялся и направился к двери. — Немедленно уезжаем.
ПРИМЕЧАНИЯ:
Венис-Бич* — пляж, на котором Жан познакомился с Коди и Лукасом.