СОЛНЦЕКОРТ

Жан.
На следующее утро Жан успел сделать два шага на кухню, прежде чем его ноги перестали работать. Джереми и Лайла стояли у стойки в своих купальных костюмах: Лайла в черном слитном купальнике с удачно расположенными вырезами на талии и ребрах, а Джереми — в бледно-голубых шортах, которые опасно низко свисали на бедра. Долго смотреть на Лайлу было бы, конечно, ужасно неуместно, но смотреть на Джереми было намного опаснее, чтобы позволить этому продолжиться.
Черт бы его побрал за то, что Джереми будучи блондином выглядел также хорошо, как и когда был брюнетом. Жан знал свое место; он знал свое предназначение. Как Моро, он знал, что его удел — терпеть садизм и издевательства, которые Мориямы сочтут нужным обрушить на него. Но он не мог смириться с жестокостью, которая скрывалась за этими безостановочными соблазнами: Кевин, склонившийся к нему с заговорщицким шепотом, губы Рене на его виске, Джереми с его легким смехом и улыбкой.
— Да? — спросила Лайла, когда он слишком долго смотрел на нее.
У него возникло четкое ощущение, что она смеется над ним, но Жан сдержался и ушел.
По крайней мере, они прикрылись для поездки на машине: девушки — шортами и марлевыми топами, а Джереми — мешковатой футболкой Университета Южной Калифорнии. Когда они тронулись в путь, настроение у всех троих было приподнятое. Если они и заметили, что Жану нечего сказать, то не стали его запугивать. Он пропускал их слова мимо ушей, довольствуясь пока тем, что смотрел в окно и наблюдал за проносящимся мимо городом. День был безоблачный, почти теплый, но некомфортный. Каждая витрина магазина, мимо

которой они проезжали, грозила бросить утреннее солнце прямо на них, и Жан с запозданием поблагодарил за солнцезащитные очки, которые его заставила купить Лайла.
Потребовалось несколько попыток, чтобы найти участок, в котором можно оставить машину, но наконец они припарковались в квартале от дома и смогли отправиться на пляж. Жан остановился при первом же мягком шуршании песка под ботинком, настолько застигнутый врасплох воспоминаниями, что не мог сдвинуться с места. Кэт и Лайла продолжали идти вперед рука об руку, причем Кэт напевала остаток песни, которую они слушали по радио. Джереми был ближе к Жану, и он сразу заметил, когда Жан остановился:
— Ты в порядке? — спросил он.
— Марсель был на побережье, — сказал Жан. — Средиземное море.
— О, да? — спросил Джереми, выглядя абсурдно довольным этим фактом. — Я никогда не был в Европе. Отец был там пару раз, но... — Он пожал плечами и не стал уточнять. — Можешь рассказать мне о Франции?
— Нет, — сказал Жан, и разочарование, мелькнувшее на лице Джереми, пронеслось по его венам. Он должен был оставить все как есть. Вместо этого он сказал: — Я не хочу говорить о доме. Я бы не стал доверять своим воспоминаниям. Я приехал в Америку, когда мне было четырнадцать, но пять лет среди Воронов — это целая жизнь.
В его понимании это было ближе к семи с половиной годам, но если бы Жан так выразился, он знал, что скажет Джереми. Выражение лица Джереми говорило о том, что осторожность его не спасла, и Жан шагнул вперед, словно мог оставить этот разговор позади.
Джереми не отставал:
— Вот чего я в тебе не понимаю, — тихо признался он. — Это
отвратительное преступление было совершено против тебя, против всех вас, но ты не злишься из-за этого. Я имею в виду, ты злишься по мелочам, но не из-за того, что действительно

важно. Тренер Морияма не должен был заставлять тебя и других проходить через это.
— Все, что со мной произошло, случилось не просто так, — сказал Жан. Я Жан Моро. Я часть идеального Корта. — У меня нет причин злиться на то, что сделало меня таким.
— Если ты скажешь, что заслужил это, я поставлю тебе подножку, — предупредил его Джереми.
— Ты бы этого не сделал, — ответил Жан.
— Может, и нет, — согласился Джереми. — Но я очень хорошо подумаю над этим.
Они догнали Лайлу и Кэт у спасательной вышки, которая была полосатой, как радуга. Жан уставился на вышку, чтобы не смотреть, как они втроем снимают с себя лишнюю одежду. Они взяли с собой сумку для покупок, чтобы уложить все в нее, а Кэт, прежде чем запихнуть в нее одежду, достала флакон с солнцезащитным кремом. Лосьон был холодным на ладони Жана и жирным на его коже, со слишком фальшивым фруктовым запахом, который заставил его сморщиться от отвращения, когда он наносил его на руки и ноги.
— Шея, — посоветовал ему Джереми, пока Кэт и Лайла мазали друг другу лица.
Жан вздохнул и сделал то, что ему было велено. Почему Джереми должен был следить за ним, Жан не знал; он продолжал смотреть на спину Кэт как на более безопасную точку фокуса. До сегодняшнего дня он и не подозревал, что у нее есть татуировки, но завязка на спине ее бикини полностью открывала яркие цветы вдоль верхней части спины и позвоночника. Жан хотел спросить, почему ей позволили так тщательно пометить себя, но Джереми вновь заговорил:
— Ты пропустил пару мест. Помочь?
Кто-то громко выкрикнул имя Джереми, позволив Жану не
отвечать на вопрос. Жан был рад, когда Джереми отвернулся от него.
Коди оказались ниже ростом, чем ожидал Жан, но широкоплечими и коренастыми, как и подобает защитнику.

Рыжие волосы были сбриты под самый череп, и Жан был поражен тем, сколько пирсинга они умудрились разместить на ушах и лице. Жан надеялся, что перед игрой украшения снимаются, потому от любого удара по сережкам Коди пришел бы конец. Жан чуть было не потребовал объяснений такому безрассудству, но тут рядом с Коди появился Лукас, и Жан забыл обо всем, что собирался сказать.
Лукас Джонсон был так похож на Грейсона, что у Жана похолодела кровь в жилах. Он был не таким крупным, с выцветшими на солнце волосами и бронзовой кожей человека, который слишком много времени проводит на свежем воздухе, но во всем — от глаз до линии челюсти и манеры держаться — было полное сходство. У Жана были годы, чтобы выучить все приемы Грейсона; ему пришлось изучить Грейсона вдоль и поперек, чтобы Зейн мог опережать его на два шага.
Жан задавался вопросом, что же сказал ему Грейсон, если вообще что-то сказал. Несколько недель назад Джереми предупредил Жана, что Троянцы следят за слухами, окружающими его и Воронов. Жан ждал, что они начнут спорить с ним о том, какие из них были правдой, а какие необоснованной клеветой, но они так и не представили им никаких подробностей. Выражение лица Лукаса заставило его подумать, что он потерял счет времени.
Джереми сделал шаг, собираясь встретить их на полпути, но Лайла схватила его за волосы, чтобы намазать спину лосьоном. Джереми застыл на месте и ждал, пока новоприбывшие дойдут до них.
— Коди и Лукас, — сказал он, бросив взгляд на Жана. — Это Жан.
— Да, черт возьми, — сказали Коди. — Он высокий.
Кэт рассмеялась:
— Я сказала тоже самое. Кто-то должен уравновешивать тебя.
— Я делаю все, что могу с тем, что мне дали, — преувеличенно спокойно сказали Коди, пожав плечами. — Ты

видела мою маму; у меня с самого начала не было шансов. Джереми! Прическа, чувак. Хорошо выглядит.
— Спасибо! — сияя, ответил Джереми.
— Привет, малыш, — сказала Кэт, потрепав Лукаса по
волосам. — Как ты?
Лукас с явным усилием отвел взгляд от Жана.
— Я не знаю, — признался он, а затем спросил в упор: — Как ты? Ты ведь тоже живешь с одним из них.
— У меня больше зубов, чем у тебя, если ты не заметил, — сказала Кэт. Ее тон был легким, и она улыбалась, но даже Жан услышал в нем упрек. Лукас уставился на нее, и Жану пришлось отвести взгляд от этого слишком знакомого выражения. Он смутно осознавал, что Лайла наблюдает за ним, но не хотел отвечать на ее спокойный взгляд. Кэт немного успокоилась и сказала: — Он немного грубоват, и я полагаю, что будет еще хуже, когда мы наконец сможем вывести его на корт, но мне он нравится.
— Посмотрим, — сказал Лукас, бросив на Жана коварный взгляд.
— Не терпится увидеть, что ты сможешь принести в нашу команду, — сказали Коди Жану. — При условии, что ты будешь хорошо себя вести.
— От меня требуется вести себя прилично только на людях и во время игр, — напомнил им Жан.
— И с чего ты взял, что мы должны выслушивать все, что ты скажешь? — спросил Лукас.
— Ты видел его статистику, — напомнила ему Кэт. — Мы все видели.
— Да, — сказал Лукас, — но мы также слышали, как он попал в стартовый состав.
Коди поморщились:
— Оставь это, Лукас. Мы говорили об этом.
— Мы договорились, что будем относиться к слухам с недоверием,—ответилЛукас. —НоГрейсонтожеэтоговорит. Это не та драма, которая нам нужна сейчас в нашем составе.

Люди уже говорят о нас всякую ерунду за то, что мы украли Жана в середине чемпионата, а затем без веской причины отдали нашу победу Лисам. Нам нужен безупречный год, если мы хотим искупить свою вину.
— Я доверяю ему, — сказал Джереми. — Разве этого недостаточно?
— На этот раз нет, — сказал Лукас, и ему хотя бы хватило приличия извиниться. — Не тогда, когда ты... — Либо он был достаточно умен, чтобы не заканчивать фразу, либо во были виноваты Коди, которые вцепились в его плечо крепкой хваткой.
— «Когда я» что? — настаивал Джереми. Лукас отвел глаза и ничего не сказал, но Джереми терпел молчание лишь несколько мгновений: — Я задал тебе вопрос.
— Прости, — сказал Лукас, застыв от неловкости. — Это было слишком.
Джереми улыбался той напряженной улыбкой, которую Жан видел на его лице лишь однажды. Лайла наблюдала за Джереми, Кэт — за Лукасом. Никто из них не выглядел довольным, но ни один не собирался вмешиваться и помогать другому. Жан не был до конца уверен в том, что Лукас отрезал в последнюю секунду, но ему и не нужно было этого знать, чтобы понять, какой спор в клетке происходил за их словами.
Это был не тот разговор, который он хотел бы завести в ближайшее время, но Жан уже не мог его игнорировать:
— У меня был свой номер еще до того, как я присоединился к составу, потому что мое место всегда было гарантировано, — сказал Жан. — Твой жалкий братец потратил три года на то, чтобы не отстать от меня. Если бы у меня был остаток дня, который я мог бы потратить впустую, я бы назвал тебе все места, где и он, и ты оступаетесь на площадке, чтобы доказать свою точку зрения. Он может сколько угодно врать о том, почему это произошло. Но фактов это не изменит.
Лукас слегка приподнял подбородок в знак неповиновения: — Я не буду извиняться за то, что беспокоюсь.

— Объяви перемирие, — приказали Коди Лукасу. — Прямо сейчас.
Лукас оскалился, но угрюмо сказал:
— Перемирие, пока ты нас не... не завалишь.
Жан не пропустил этот целеустремленный ритм в его ответе. Возможно, остальные смотрели на это сквозь пальцы, желая поскорее оставить эту неловкую встречу позади. Как только Лукас утихомирился, Кэт обхватила Коди за плечи и направила своих товарищей к воде. Лайла и Джереми обменялись долгим взглядом, но ничего не сказали. В конце концов Лайла покачала головой и последовала за ними. Джереми остался, чтобы нанести крем для загара, но Жан не мог не заметить напряжения в его руках, когда он обрабатывал шею.
— Мне очень жаль, — наконец сказал Джереми. — Обычно он не такой.
— Он как ребенок, пойманный за курением, — сказал Жан. — Это не имеет значения.
— Ему не следовало этого говорить.
— Все вы это слышали, — сказал Жан не совсем обвиняюще.
Джереми не ответил, но на мгновение встретился с Жаном глазами. Если бы в его взгляде было что-то коварное или голодное, Жан мог бы оставить все как есть, но он увидел лишь сожаление. До Джереми доходили слухи о том, как далеко Жан якобы готов зайти ради возможности играть, но он ничего от него не ожидал.
Безопасность была опасной иллюзией, но Жан все равно чувствовал ее нежную тяжесть. Он посмотрел на океан, чтобы снова прийти в себя, надеясь, что волны, жара и невероятно яркое небо выжгут из него это нехорошее чувство.
— Дело не в составе, — сказал он, не подумав.
— Обычно я говорю что-нибудь о том, что все свободны в
своих экспериментах, — сказал Джереми, — или какую-нибудь проверенную чушь о том, что взрослые люди по обоюдному согласию делают то, что им нравится. Но Жан, тебе девятнадцать. Если я правильно посчитал, тебе было

шестнадцать, когда ты попал к Воронам. Это изнасилование по закону, с какой стороны ни посмотри. Они не должны были соглашаться, даже если ты просил.
— Я не просил.
Слова вырвались прежде, чем он это осознал, переполненный гневом настолько, что у него заболело горло. Рука Жана поднялась, словно он мог каким-то образом вырвать слова обратно. Джереми начал хвататься за него, но потом одумался и запустил пальцы в собственные волосы. Жан тут же освободил пространство между ними, как можно быстрее вырвавшись из рук Джереми.
— Нет, — сказал он. — Ничего не говори.
— Жан, ты... что...
Жан предостерегающе указал на него пальцем: — Я этого не говорил. Ты этого не слышал.
— Почему ты их защищаешь? — спросил Джереми, в голосе которого звучало недоверие. Сообщения на его телефоне сыпались одно за другим. Жан хотел бы отвлечься и забыть об этом разговоре, но Джереми даже не обратил внимания на шум. — Ты больше не Ворон, ты не связан с Эдгаром Алланом. Назови мне хоть одну причину, по которой ты спустил им это с рук. И не смей говорить, что ты это заслужил.
— Но это так, — сказал Жан, и Джереми вздрогнул, словно его ударили. — Ты не сможешь понять.
— Ты вообще себя слышишь? — в отчаянии спросил Джереми.
— Оставь это, — предупредил его Жан. — Это не имеет к тебе никакого отношения. Этот разговор был неизбежен, когда мы все знаем, что обо мне говорят; я не стану считать тебя идиотом, лгущим об этом, когда слишком много людей говорят обратное. Обстоятельства — не ваше дело. Все, что тебе нужно знать — это два факта: мне не нужно трахаться с кем-то из вас, чтобы стать лучше, чем весь ваш состав, и если хоть один Троянец попытается меня тронуть, я перережу ему горло прямо на месте. Понятно?

— ...еми! Джереми! — Коди бежали к ним по пляжу, размахивая над головой телефоном. Они остановились, выглядя так, будто увидели привидение, и бросили острый взгляд на Жана. — Это Коллин Дженкинс. Ее больше нет.
У Жана свело живот. Джереми повернулся к нему, страдание и беспокойство слишком ярко выделялись на его лице, но Жан его не видел. Единственное, что имело значение — это телефон, который он достал из кармана и набрал номер по памяти.
Жан никогда не нуждался в запоминании контактной информации Воронов, поскольку они были у него на виду каждый день, но он звонил Иосие столько раз, что никогда не мог забыть его номер. Он не был уверен, что Иосия ответит незнакомому абоненту, но старший медбрат Воронов взял трубку на втором звонке с укоризной:
— Иосия Смоллс
— Жан Моро, — ответил Жан. Он ожидал, что Иосия бросит
трубку, но, получив в ответ раздраженное ворчание, спросил: — Что случилось с Коллин?
— Бросилась под поезд, — сказал Иосия, и если его голос и не казался расстроенным, то, по крайней мере, он казался усталым. — Я полагаю, в Калифорнии есть телевизоры? Ты мог бы посмотреть новости, а не беспокоить меня подробностями.
— Найдите Зейна, — сказал Жан. — Когда он услышит о Коллин, он попытается сделать тоже самое.
Иосия повесил трубку, не сказав ни слова, и Жан мог только надеяться, что тот отмахнулся от него в пользу более важного дела. Жан боролся с желанием перезвонить ему, не желая отвлекать его, если он собирался получить досье Зейна. Жан закрыл телефон и сжал его между двумя руками. Коди и Джереми внимательно наблюдали за ним, ожидая объяснений или срыва.
— Он любил ее, — наконец сказал Жан. Он не должен был быть таким холодным, когда день был таким жарким; в сердце у

него был мороз, а по спине струился пот. — Ему не разрешали, и он знал это, но все равно любил.
Если бы Жан и Зейн не были соседями по комнате, Жан сомневался, что он бы заметил это. Учитывая, что Зейн так старался привлечь внимание Рико, попасться ему на глаза с постоянным партнером было бы катастрофой. Расписание Жана всегда не совпадало с расписанием остальных Воронов из-за его статуса Идеального придворного, но он не раз заходил к ним. В обмен на его благоразумие Коллин контролировала Грейсона с неослабевающей жестокостью во время схваток.
Она не возвращалась в их комнату с января. Зейн не мог смотреть ей в глаза — ни после того, что он сделал с Жаном ни после того, как Рико заставил его поступить с Грейсоном. В конечном итоге ее отсутствие принесло больше вреда, чем пользы, оставив Зейна в полной растерянности. Если она действительно...
Жан убрал телефон, прежде чем он успел его швырнуть, и потер мурашки, покалывающие его руку.
Голос Коди вывел его из мрачных размышлений:
— А теперь ты пытаешься его спасти. У меня сложилось
впечатление, что вы с Воронами ненавидите друг друга. — Мы не...Мы Вороны.
— Ты не Ворон, — тихо, но твердо напомнил Джереми. Он окинул Коди долгим взглядом, прежде чем спросить: — Кэмерон?
Коди упрямо сжал челюсти.
— Не собираемся спрашивать. Не моя проблема.
Джереми кивнул, и Коди трусцой побежали туда, где остальные
все еще кидали друг в друга мокрый песок. Жан смотрел ему вслед, ожидая, когда все встанет на свои места:
— Уинтер. Коди и Кэмерон Уинтер.
— Двоюродные братья, — подтвердил Джереми, — но
умышленно отдаленные друг от друга. У большой семьи Коди

есть несколько довольно вульгарных мнений об их образе жизни, которые Коди не могут терпеть.
Камерон был фанатичным засранцем, которому было что сказать в любой момент. Жан отложил эту мысль в сторону, чтобы обдумать ее позже. Ему не хотелось оставаться наедине со своими мыслями и их незаконченным разговором, поэтому он собрал сумку с одеждой и отправился на пляж. Он ожидал, что Джереми продолжит их разговор, но новость о самоубийстве Коллин выбила его из колеи.
— Мне жаль насчет Коллин, — наконец сказал Джереми так тихо, что Жан едва расслышал его из-за ветра. Когда Жан ничего не ответил, Джереми попробовал снова: — Зейн был твоим партнером. Ты хочешь поговорить об этом?
Если Жан будет думать о Зейне, он сойдет с ума.
— Я хочу этого меньше всего на свете. Оставь меня в покое. Он не ожидал, что Джереми отнесется к этому с уважением, но
капитан держал язык за зубами целых десять минут. Когда он больше не мог терпеть молчание, Джереми начал рассказывать о местных окрестностях. Жан хотел сказать ему, что ему все равно, но слушать Джереми было лучше, чем слушать свои хаотичные и противоречивые мысли, поэтому он промолчал и позволил Джереми отвлечь его от Воронов.
Время от времени Джереми уходил в воду, чтобы отдохнуть от сурового полуденного солнца, но всегда возвращался к Жану. Жан не знал, что хуже: наблюдать за тем, как его голова слишком долго находится под водой, или то, как он снова выныривать из воды в мокрых шортах, прилипших к его подтянутым бедрам.
Дважды остальные члены группы возвращались вместе с ним к Жану, чтобы нанести крем для загара. На второй раз Кэт отвела руки Жана, чтобы помочь ему с шеей и висками. Откинувшись назад, она осмотрела свою работу, триумфально подняла большой палец вверх и с воплем, от которого у Жана зазвенело в ушах, бросилась обратно в воду.

В четверть пятого они наконец разошлись в разные стороны: Коди и Лукас отправились на юг, в Карлсбад, а остальные четверо — к машине Лайлы. К тому времени, как они вернулись домой, Джереми получил сообщение из одного из своих безостановочных групповых чатов: Зейн Ричер был найден без сознания на полу в ванной. Его семья умоляла о конфиденциальности, но самой громкой версией была передозировка. Он был госпитализирован, но состояние его, по сообщениям, стабильное.
— Ты спас ему жизнь, — сказала Лайла Жану, открывая перед ними входную дверь. — Гордись.
— Они дохнут как мухи, — сказала Кэт с отстраненным выражением лица. — Есть все шансы, что тренер пришлет к тебе психиатра, как только сможет его найти.
— Мне он не нужен, — сказал Жан. — Я откажусь. Кэт бросила на него жалостливый взгляд.
— Я могу назвать очень мало людей, которым не нужен психотерапевт. Не осуждай, серьезно. Правильный психотерапевт может изменить жизнь — достаточно взглянуть на Джереми, чтобы убедиться в этом. — Она показала большой палец на Джереми, который не выглядел обеспокоенным тем, что на него доносят. — Я бы сказала, что тебе стоит попросить ее номер, раз уж мы все знаем, что она хороша, но не думаю, что кто-то из нас может себе ее позволить.
Джереми беспомощно пожал плечами.
— Ее выбрала мама. Легок на помине, — добавил он, когда его телефон издал ужасный звук. Жан наблюдал за тем, как напряженно и отстраненно он рассматривает новое сообщение на своем телефоне. Джереми быстро набрал ответ и сунул телефон в сумку, которую все еще нес Жан. Когда он понял, что Жан наблюдает за ним, он улыбнулся и сказал: — Не о чем беспокоиться.
Жан отвернулся, но Лайла протянула к нему руку и спросила: — Хочешь поговорить?
— Я хочу, чтобы меня оставили в покое, — сказал Жан.

— Даже я? — спросил Джереми. Когда Жан посмотрел на него, Джереми пожал плечами и сказал: — Ты сказал, что я должен путаться ногами. Мы не обязаны разговаривать, если ты не хочешь, но я просто чувствую, что тебе не стоит оставаться сегодня одному.
— После того как ты оденешься, — сказал Жан, и Лайла опустила руку.
Джереми повел его по коридору в спальню, чтобы он мог достать из шкафа какую-нибудь одежду. Жан неизбежно оказался у комода, но не стал рыться в нем, пока Джереми не ушел в душ, чтобы быстро ополоснуться. Жан открыл верхний ящик и позволил своим длинным пальцам перебирать уничтоженные магниты и открытки.
Он вытащил наугад одну из своих записных книжек и медленно пролистал ее, просматривая черные оскорбления, нацарапанные на каждой странице. Он проверял письма по мере их обнаружения, выискивая имена или номера футболок, но Джереми вернулся прежде, чем Жан успел найти письмо от Коллин или Уэйна. Жан закрыл блокнот прежде, чем Джереми успел увидеть, что Вороны сделали со страницами.
Джереми развернул ГавГава к себе спиной, а затем уселся посреди кровати Жана, скрестив ноги. Он изучал Жана, но ничего не говорил. Жан медленным взглядом окинул комнату: бледные бело-серые простыни на единственной кровати, темно-серые занавески, заслонявшие большую часть вечернего солнца, и шкаф с модной одеждой полудюжины приглушенных цветов. Жан опустил взгляд на свои руки, лишенные синяков, но испещренные мелкими шрамами от многолетнего насилия.
Он думал о честолюбии и неослабевающем стремлении Уэйна и о том, как Коллин с нескрываемой жестокостью вела себя на корте. Он думал о трех годах, когда Зейн был соседом по комнате, двух годах, когда они были партнерами, и об одном жалком маленьком побеге, который, наконец, сломил истерзанное терпение Зейна. Он вспомнил, как Зейн неотрывно

смотрел на затылок Коллин, когда она одевалась, как тянулся к ее волосам, когда она стояла к нему спиной, и как всегда отстранялся, прежде чем выдать себя нежным прикосновением.
«Я — Моро», — подумал он. У него есть свое место. У него есть свое предназначение. Он должен был подчиняться Мориямам, быть таким, каким они потребуют, и принимать любые наказания, которые они сочтут нужным назначить. Его продали в это место без выбора и выхода. Но как же его ненавистные Вороны? Они наверняка слышали слухи об индоктринации, прежде чем подписать свои имена под контрактами Эдгара Аллана, но никакие сплетни не могли подготовить их к уродливой реальности Гнезда. Они пришли за славой и богатством, не зная, чего им это будет стоить.
Слова Кэт не давали ему покоя: «Чего мы не понимаем, так это того, как взрослый мужчина взял кучу детей и превратил их в монстров ради развлечения».
Хозяин знал, что делал. Это был его вид спорта; это было его наследие. Все, что он сделал с ними, он сделал не просто так. Все, что он от них требовал, требовалось с единственной целью — сделать их легендами. Хозяин знал лучше.
Так ли это?
Это было кощунственно даже в его голове, и Жан сгорбил
плечи от удара, которого так и не последовало. Он нервно провел рукой по ребрам, но боль прошла. Он слишком долго отсутствовал в Эверморе, чтобы найти хотя бы синяк, который можно было бы раскопать. Через несколько недель он вернется на площадку, и жизнь снова обретет смысл, но сейчас он оказался в ловушке между тем, кем он был, и тем, кем его просили стать Троянцы.
Он не был уверен, откуда взялись эти слова:
— Они этого не заслужили.
— Не заслужили, — тихо согласился Джереми. — Мне жаль.
Жалость не вернет их обратно. Это не отменит того, что с ними сделали, и не сотрет того, что они сделали друг с другом.

Но что еще мог сказать каждый из них? Жан отложил блокнот и сел рядом с Джереми. В тишине он мог слышать дыхание Джереми, и это было почти так же приятно, как тепло другого тела, находящегося так близко от него. Оно растопило те части его тела, до которых не добралось солнце, несмотря на то, что оно впитывало его свет весь день.
Жан закрыл глаза и позволил своим мыслям унестись далеко-далеко. Через некоторое время его вывел из дремоты шум кастрюль и сковородок, и Джереми заметил, что он отвлекся.
— Она справится, — сказал он, прежде чем Жан успел встать. — Останься со мной.
Жан не возражал против готовки, но не говорил об этом. Это был первый раз, когда в его комнате было по-настоящему безопасно и правильно, и он был готов держаться за это как можно дольше. Он снова закрыл глаза, но теперь его мысли были заняты Джереми. В конце концов он нарушил молчание и сказал:
— Здесь могли бы поместиться две кровати.
Джереми потребовалось мгновение, чтобы сообразить, что
ответить.
— Две одинаковые, может быть, — медленно произнес он, —
но разве не приятно иметь собственное пространство? Я имею ввиду после того, как у тебя так долго был сосед, и после... — Он не закончил эту мысль, но ему это было и не нужно. По его тону Жан понял, что именно он хотел сказать. Жан ненавидел свою прежнюю беспечность, но было уже слишком поздно возвращать все назад.
Это не означало, что он должен был признать это. Он лишь сказал:
— Ты мой партнер и мой капитан. Тебе не нужно спать на диване.
Джереми не позволил ему уйти от ответа:
— Дело не в этом, и ты это знаешь. Я не хочу тебя теснить.

— Ты не они, — сказал Жан. — Кевин не послал бы меня сюда, если бы это было так.
Джереми молчал так долго, что Жану пришлось наконец взглянуть на него. Он не знал, что сказать о выражении лица другого человека. Оно не было израненным, но в нем все еще ощущалась боль. Жан не знал, как это истолковать: ни один Ворон никогда не выглядел таким измученным. Он наклонил голову в немом вопросе, но Джереми лишь отвел взгляд.
Жан искал, что бы еще сказать, чтобы получить то, что ему нужно, и остановилась на фразе:
— Вороны не предназначены для одиночества.
— Ты не Ворон, — сказал Джереми, как раз вовремя.
Жан с трудом сопротивлялся желанию спихнуть его с кровати. — Пока я не уехал из Эвермора, у меня никогда не было своей
комнаты. До первого курса я жил в одной комнате с Кевином и Рико, а после — с Зейном. Когда я один, здесь слишком тихо.
— А как было раньше? — спросил Джереми. — Я имею в виду, дома?
Жан провел большим пальцем по своей ладони, гоняясь за обрывочными воспоминаниями о маленькой руке в своей. Он помнил ее вес и тепло, когда она прижималась к его боку; он помнил ее широко раскрытые глаза и немигающий взгляд, когда он читал ей рассказы до поздней ночи. Он почти помнил звук ее голоса, когда она умоляла его прочитать еще одну главу, но еще громче в его мыслях звучал треск маминого ремня по голой коже, когда она поняла, что подслушала их. Жан почувствовал, как у него заныло в животе и заколотилось сердце, и он засунул Марселя так глубоко, как только мог.
— Я не хочу говорить о доме, — сказал он. — Ни сейчас, ни когда-либо еще.
Джереми не стал спорить, и в комнате снова воцарилась тишина. Только когда Кэт вышла в коридор и позвала их ужинать, Джереми наконец сказал:
— Я посмотрю, что можно сделать с кроватью.

***
На следующее утро на пороге их дома появился незнакомец в костюме. Жан пропустил его появление мимо ушей и отказался взять предложенную ему визитную карточку. Это был один из психиатров кампуса, присланный школьным советом, чтобы оценить нового игрока в связи с обострившейся трагедией в Воронах. Жану хотелось закрыть перед ним дверь, но если тренеры дали на это согласие, он не имел права отказать этому человеку.
Они оказались в кабинете с закрытой дверью. Кто-то (скорее всего Кэт) включил в коридоре громкую музыку, чтобы скрыть их голоса и дать им возможность побыть наедине. Жан должен был сказать ей, чтобы она не беспокоилась. То, что он должен был встретиться с этим человеком, еще не означало, что он должен с ним разговаривать. Следующие тридцать минут он провел, глядя на доктора в каменном молчании, терпеливо пресекая все попытки завязать разговор. К пятнадцати минутам он почувствовал нетерпение собеседника, но доктор каким-то образом продержался весь сеанс, не сдаваясь.
— У вас был шанс сделать это безболезненно, — сказал доктор, собираясь уходить. Он бросил визитную карточку на стол перед Жаном. — Вы навязали мне свою враждебность и нежелание сотрудничать. Я рекомендую обязательные консультации два раза в неделю. Определите, какие дни и временные интервалы лучше всего подойдут для летних практик, и сообщите мне об этом до конца завтрашнего дня. Местонахождение моего кабинета и часы работы указаны на моей визитке.
— Не буду, — сказал Жан.
— Вы будете, или я попрошу ваших тренеров принять решение за вас.
Жан разорвал свою карточку на клочки, когда доктор направился к двери. Это вызвало у него оценивающий взгляд, но он оставил это без комментариев. Жан не хотел смотреть,

как он уходит, но его мысли беспокойно кружились в поисках выхода из сложившейся ситуации. Он ни в коем случае не мог пойти наперекор своим тренерам, но как он мог выдержать встречу с этим жалким всезнайкой дважды в неделю?
К тому моменту, когда Джереми появился в дверях, чтобы проверить его, он еще не придумал, как выбраться, но Жан все равно сказал:
— Я не буду этого делать.
— Я не могу избавить тебя от этого, — сказал Джереми. — Но если он тебе не понравится, мы всегда сможем найти тебе другого врача. Он не может быть единственным, кто работает в Университете Южной Калифорнии. Я уверен, что ты найдешь общий язык с кем-нибудь из них. Просто может потребоваться немного проб и ошибок.
— Я ничего не могу им сказать, — сказал Жан. Он не мог говорить о Мориямах; он не хотел говорить о том, что ему пришлось пережить. Возможно, он мог бы заполнить молчание, рассказав о своих товарищах по команде, но как долго врачи будут терпеть это уклонение, прежде чем подключат его тренеров? — Никто из них не поймет.
— Кто-то обязательно поймет, — пообещал Джереми.
«Никто в этом мире», — угрюмо подумал Жан, и эта мысль преследовала его весь оставшийся день. И только после полудня его телефон зажужжал от входящего сообщения, и он наконец собрал все воедино. В один момент он смотрел на сообщение Рене и присланную ею фотографию оленя на заднем дворе, а в другой момент осознание этого факта заставило его зажмуриться от отчаянной надежды. Это было не самое лучшее решение, но все же лучшее, что он мог
придумать.
Жан быстро набрал сообщение Рене: «У тебя есть номер Добсон?»
Он удалил его из своего телефона несколько недель назад, уверенный, что ему никогда не придется им воспользоваться.

Рене не стала спрашивать зачем Жану нужен номер и просто переслала визитку Добсон, чтобы он сохранил ее в своем телефоне. Жан колебался между ее мобильным и рабочим номерами, но потом решил, что не хочет слышать ее голос в этом разговоре. Текст был более безопасным средством для начала, но спустя полдюжины попыток он все еще не знал, что сказать. Он отбросил телефон в сторону в разочарованном поражении и не предпринимал новых попыток до тех пор, пока ужин не оказался в духовке.
«Университет Южной Калифорнии приказал мне найти консультанта», — это было лучшее, что он смог придумать, и он отправил сообщение, не успев еще раз усомниться в своих силах. Только через несколько минут он понял, что не подписал его. Возможно, Ваймак дал ей его номер, когда записывал ее номер в телефон Жана, потому что Добсон ответила без колебаний:
«Здравствуй, Жан! Я с удовольствием запишу тебя на прием.» Он не мог сказать того же, но она была его единственным вариантом. Если Кевин рассказал Лисам об Эверморе и Мориямах, то можно было предположить, что он распространил свою неосторожность и на своего психолога. Жан не мог представить, что расскажет ей о таких вещах, да и вообще о чем-либо, но у нее была необходимая база, чтобы понять его нечестность и скрытность. Это было больше, чем он мог бы
получить от кого-либо другого.
«Это был не мой выбор», — предупредил он в ответ. — «Мне
не нужна консультация.»
«Мы сделаем все возможное», — пообещала она. —
«Спасибо, что доверил мне свое время.»
Он ей совсем не доверял, но говорить об этом было
бессмысленно. Составление расписания заняло совсем немного времени, поскольку дома у нее была записная книжка, а Джереми мог предоставить время начала и окончания летних тренировок Троянцев. Единственная сложность заключалась в том, чтобы запомнить разницу в часовых поясах.

В середине разговора Жану пришлось обратиться к Джереми за контактной информацией тренера Риманна, поскольку Добсон предложила связаться с ним от имени Жана и расставить все по местам. Жану не стало легче от этого испытания, но, по крайней мере, ему больше никогда не придется видеть этого надоедливого человека.
«Это меньшее из зол», — устало подумал он и отключил телефон до конца вечера.