СОЛНЦЕКОРТ

Жан.
Оказалось, что жизнь становится слишком сложной, когда не хватает персонала, который мог бы справиться с повседневными делами.
Первая неделя пребывания Жана в Калифорнии прошла по определенной схеме. По понедельникам Лайла и Кэт устраивали в квартире генеральную уборку, предварительно прочитав Жану лекцию о том, какие химические вещества ему ни в коем случае нельзя смешивать. По четвергам они готовили еду, якобы для того, чтобы можно было устраивать вечера игр и поездки на выходные во время учебного года. Жан научился у Лайлы сортировать и стирать белье, а с Кэт вдоль и поперек изучил местный продуктовый магазин.
Каждое утро они ходили в фитнес-центр на территории кампуса. Жану нельзя было таскать тяжести, поэтому Лайла и Кэт подменяли друг друга, пока он делал растяжку и ходил по одной из беговых дорожек.
После обеда девушки занимались тем, что им нравилось: бродили по центру города, ходили по магазинам или просматривали распродажи недвижимости. Однажды Лайла затащила их в библиотеку, где, как был уверен Жан, пролистала все книги на полках, а Кэт отправилась осматривать достопримечательности города и окрестностей. В один из солнечных дней Кэт отправилась в долгую поездку на мотоцикле, оставив Лайлу и Жана одних дома, чтобы они насладились тихим полуденным днем.
Жан шел туда, куда они его вели, потому что это было лучше, чем оставаться в доме одному. Отвечал на их наименее навязчивые вопросы и пытался (безуспешно) не быть полностью ошеломленным от того, каким огромным был Лос-Анджелес. Это было столь же увлекательно, сколь и ужасно, и к тому времени, когда они каждый вечер

возвращались в безопасный дом, его нервы были измотаны. Помощь Кэт в приготовлении пищи стала для него тихим источником утешения, способом замедлиться и забыть о дневных стрессах.
На той неделе Джереми каждый вечер приходил к ним на ужин, очевидно, незваный из-за состояния своих волос. Он смеялся, когда объяснял это, но Жан видел тени в его глазах и мрачный взгляд, которым Кэт и Лайла обменивались, как только Джереми отворачивался. Жан не вправе был спрашивать, по крайней мере до тех пор, пока это не помешает их выступлению на корте, поэтому он спокойно отложил это знание на потом.
В пятницу Джереми пришел в дом как раз в тот момент, когда они начинали ужинать. Лайла и Джереми удобно устроились на двух из трех табуретов, чтобы поболтать, а двое других принялись за работу: Жан неуклюже нарезал перец, а Кэт жарила мясо на плите. Жан был уже почти доделал свою работу, когда телефон Джереми пиликнул.
Жан уже не раз слышал, как звонит его телефон, и поэтому знал, что сейчас ему написал кто-то из защитников. Джереми, по причинам, которые он не мог в достаточной степени объяснить, назначил каждой позиции игроков свое животное в качестве звука уведомления. В групповых чатах звучали куранты с разной частотой, а его семья всегда выделялась из общего ряда. Когда Джереми был занят, все звуки сливались в какофонию, и, как бы это ни раздражало, это заставляло Жана думать о Рене, с которой он так и не связался после приезда в Калифорнию.
Джереми наклонился в сторону, чтобы достать свой телефон. — Коди, — удивленно сказал он.
— Наверное, удивляются*, почему их до сих пор не пригласили
познакомиться с Жаном, — сказала Лайла.
Кэт принесла сковороду с мясом и выложила кусочки на
бумажное полотенце. Она подтолкнула Жана локтем и сказала:

— Формально у Коди нет звания в команде, но они считают себя фактическим лидером линии обороны. Этим летом они вместе с Ананьей и Пэт будут жить на побережье в Карлсбаде, так что вам придется как-нибудь встретиться. Джереми, спроси их, не набрались ли они смелости...
— Это Лукас, — сказал Джереми таким тоном, что Кэт сразу же замолчала. Вместо того чтобы объяснять, он набрал номер и приложил руку к свободному уху. Похоже, Коди не потребовалось много времени, чтобы взять трубку, потому что Джереми быстро спросил: — Как он?
— Вот черт, — тихо сказала Кэт.
— Нет, я за этим не слежу. Я был... — В одно мгновение все
поведение Джереми изменилось. Жан наблюдал, как кровь отлила от его лица, даже когда Джереми спрыгнул со стула и отвернулся от них. Линия его плеч была напряжена, пока он слушал все то, что ему рассказывали. Спустя некоторое время он сказал голосом, который совсем не был похож на его: — Спасибо, что приняли его. Если вам что-нибудь понадобится, просто дайте нам знать. Да, я... я разберусь с этим.
Он положил трубку, уронил телефон на край стола и, откинув голову назад, уставился в потолок. Когда Кэт отнесла свою сковороду в раковину, Лайла и Кэт обменялись долгим взглядом, а Жан вернулся к нарезке перца. Джереми понадобилась минута-другая, чтобы разобраться в своих мыслях, прежде чем он встал рядом с Жаном. Жан перевел взгляд с протянутой руки Джереми на единственный предмет, который он держал в руках, и наконец перевернул нож. Джереми, в свою очередь, убрал его как можно дальше от них обоих.
— С Лукасом все в порядке? — спросила Лайла.
Джереми поднял руку, призывая к терпению, и пристально
посмотрел на Жана.
— Произошел несчастный случай, — сказал он и поморщился,
словно это было совсем не то слово, которое он хотел сказать.

Он зажал нижнюю губу между зубами, прежде чем перейти к делу: — Мне очень жаль. Уэйн Бергер мертв.
Жан уставился на него, ожидая, когда слова обретут смысл. — Как?
Джереми не торопился с ответом, но правду, которую он должен был рассказать, можно было только смягчить:
— Говорят, он вырубил своего психотерапевта и украл ее нож для писем. Она нашла его тело, когда пришла в себя. Мне очень жаль.
Никто из нападающих Воронов не мог заполнить пустоту, которую оставил Кевин, но Уэйн был лучшим из второсортных. Он чертовски боролся за то, чтобы стать основным партнером Рико на площадке, и его усилия и подковерная борьба принесли плоды в выпускном классе. Теперь Рико не стало, Гнездо закрыли, и славное будущее, которое обещал им хозяин, рухнуло. Жан хотел было удивиться, что он сломался, но он просто устал. Вороны выпускались из Эдгара Аллана, но даже после этого они не переставали быть Воронами.
— Вы были близки? — спросила у Жана Лайла.
— Он был Вороном, — сказал Жан, как будто кто-то из них мог понять, какие сложные эмоции скрываются за этим. Они были сами по себе злым миром, звеньями одной цепи, где сострадание и внимание были вне закона. Они нуждались друг в друге. Вместе они были сильнее. Они ненавидели друг друга. Но еще больше они ненавидели всех остальных. — Но он не был моим партнером, и я не буду его оплакивать.
Он потянулся за ножом, чтобы вернуться к работе, но Джереми отодвинул его подальше. Жан бросил на него неодобрительный взгляд, но Джереми не струсил и сказал:
— Это нормально — расстраиваться, даже если он не был твоим другом или напарником. Он он все равно был твоим товарищем по команде в течение нескольких лет. Это нормально — быть в шоке от потери. Я просто хочу убедиться, что ты в безопасности, хорошо? Ходили слухи, что в тот день Рико... — Он запоздало вспомнил, что не должен был

обсуждать павшего короля, и поморщился, пытаясь повторить попытку. — Говорили, что ты был в тяжелом состоянии, когда охрана вытащила тебя из Лисьей башни.
Жан поднял руку и изучил ее, вспоминая окровавленные бинты, с которыми он очнулся в медицинском центре Реддина. Он до сих пор не знал, что именно он сделал с комнатой Нила; все, что ему оставалось, — это безразличное и бесполезное замечание Ваймака: «Ты все разгромил». Он так и не вернулся в общежитие, чтобы посмотреть, какой хаос он устроил.
— Ваше беспокойство неуместно, — сказал Жан. — Я обещал, что не покончу с собой.
— Между прочим, так не говорят люди со здоровой психикой, — ответила Кэт.
Лайла внимательно изучала лицо Жана, возможно, ища причину для недоверия к его спокойной реакции, и наконец сказала:
— Мы вернемся к этому через минуту. Что случилось с Лукасом? — При этом она посмотрела на Джереми, выражение лица которого было напряженным от беспокойства.
— Он появился на пороге их дома, избитый до полусмерти, — сказал Джереми, показывая на левую сторону своего лица. — Синяки от виска до челюсти, два зуба отсутствуют. Лукас Джонсон, — сказал он и снова перевел долгий взгляд на Жана. Жан узнал это имя в составе Троянцев, но не был уверен, что это должно иметь для него значение. Другой человек был на год старше его и играл только против слабых команд Троянцев. Через секунду Джереми расставил все точки: — Младший брат Грейсона Джонсона.
Жан перестал дышать.
"Джонсон" была такой распространенной фамилией, что он
даже не подумал сложить два и два. Вороны были Воронами; они принадлежали друг другу и Эвермору. Вступить в Гнездо означало оставить всех и все остальное позади. Он знал, что Грейсон ненавидел Калифорнийский университет, но так

поступал каждый Ворон. Ни он, ни тренеры ни разу не указали на то, что между ними существует личная вражда.
— Он здесь не живет, — сказал Жан, не став задавать вопрос. Взгляд Джереми был пристальным:
— Джонсоны живут в нескольких часах езды к югу отсюда, в Сан-Диего. Лукас предупредил меня, что Грейсон вернулся домой злым на прошлой неделе, но это было последнее, что я от него слышал. К сожалению, он был там, когда Грейсон получил новости об Уэйне, и Грейсон справился с этим не так хорошо, как ты. Родители Лукаса заперли Грейсона на ночь, чтобы он остыл, и Лукас не стал там задерживаться.
— Они были друзьями, я полагаю? — спросила Кэт. — Может быть, вы двое могли бы связаться и помочь друг другу справиться с этим. Звучит немного грубо, учитывая, как он пытался разбить лицо Лукаса, но Лукас не был Вороном. Ты, по крайней мере, знаешь, откуда Грейсон, и ты...
— Нет, — сказал Жан так яростно, что Кэт отпрянула от него.
Джереми прислонился к столу и посмотрел на Жана, свободно скрестив руки на груди. Жан отвернулся, стиснув челюсти, пытаясь избавиться от вспыхнувшего в памяти вкуса крови и хлопка. Он проверил шею на предмет повреждений и смутно удивился, обнаружив, что кожа цела. Липкое ощущение внизу спины предупредило его, что он вот-вот заболеет.
Он вспомнил, как впервые обратил внимание на Грейсона: в тот день, когда Рико собрал всех игроков запаса на совещание и попросил добровольцев для введения Жана в курс дела. «Пять-шесть человек будет достаточно», — сказал он, утверждая, что Жан хочет получше узнать своих новых товарищей по команде. Пять человек подняли руки, надеясь заслужить расположение своего молодого короля, и Грейсон был одним из них.
Попасть к ним было кошмаром, а пережить последствия — сущим адом. В конце концов, все они были Воронами, а Эвермор — их клеткой. Каждое утро после этого он просыпался рядом с ними. Он ходил с ними на занятия, ел с ними,

тренировался и играл с ними. Четверо из них больше никогда не совались к нему, довольствуясь тем, что забрасывали Жана жестокими шутками и лукавыми замечаниями, когда понимали, что раны еще свежи. Грейсон же недвусмысленно давал понять, что без колебаний снова спихнет Жана на землю, если только сможет застать его одного.
— Эй, — сказал Джереми, и уже громче добавил: — Эй. Жан, посмотри на меня.
Жан с усилием перевел взгляд на лицо Джереми, но Джереми смотрел на его руку. Жан запоздало сообразил, что все еще держит себя за шею, и теперь ощущал жгучие укусы ногтей в тех местах, где они прорвали кожу. Жан медленно ослабил хватку и позволил руке упасть вниз, и только тогда Джереми снова поднял на него глаза.
— Поговори со мной, — сказал Джереми.
— Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. — Расскажи мне о Грейсоне.
— Ворон полузащитник, номер двенадцать, — сказал Жан. — В последнее время работал в паре с Жасмин. Шесть футов три дюйма, двести сорок фунтов, правша, клюшка пятого размера, вторая смена, пятый курс с предстоящего осеннего семестра. — «На вкус как сывороточный протеин и овсяное молоко. Любит кусаться. Заставил меня встать на колени и...» — Не проси меня больше говорить о нем.
— Хорошо, — сказал Джереми так, что Жан мог только смотреть на него. — Если Лукас спросит, я скажу ему, что это не обсуждается. Грейсон может обратиться со своими проблемами к психотерапевту.
— Как Уэйн. — Жан задумался над этим. — Может, он тоже покончит с собой.
— Это не смешно, — сказал Джереми с неожиданной свирепостью.
Кэт поморщилась, но не сводила глаз с Жана:
— Детка, тебе действительно стоит подумать о лечении. — Мне не нужно...

Жан слышал, как включилась вода в раковине, но внезапное прижатие чего-то теплого и мокрого к его поврежденной шее заставило его инстинктивно отпрянуть. Он ударил Лайлу по лицу настолько сильно, что ее голова откинулась назад и она попятилась от него. Кэт в мгновение ока оказалась рядом с ней, чтобы поддержать Лайлу. Жан воспользовался тем, что они отвлеклись, чтобы освободить пространство между ними, и как можно грубее потер кожу, чтобы смыть влажный жар.
Кэт что-то взволнованно забормотала на испанском, забирая бумажное полотенце из пальцев Лайлы. Жан увидел слишком знакомый красный оттенок свежей крови, прежде чем Кэт поднесла полотенце к носу Лайлы. Жан сложил руки на груди и стал наблюдать и ждать неизбежной расправы.
Когда Кэт наконец убедилась, что кровотечение прекратилось, она отпихнула Джереми, который встал у нее на пути, и ткнула пальцем в лицо Жана:
— Никогда больше не бей ее, — сказала она без малейшей доли своего обычного доброго юмора. — Ты понял?
— Я не могу обещать, что не буду, — сказал Жан. Кэт подождала немного, а затем потребовала:
— Ты даже не собираешься извиняться?
Конечно, она говорила это не всерьез, но Жан смотрел в ее вздернутое лицо и не видел ничего, кроме приглушенного разочарования. В ней не было жестокости, несмотря на напряжение в плечах и то, как быстро она пришла за ним. Жан хотел высмеять ее за слабоволие, но его фраза:
— Предполагаешь, что слов будет достаточно, чтобы все уладить? — прозвучала скорее с любопытством, чем с чем-то еще. — Кровь удовлетворяется только кровью; слова не считаются раскаянием.
— Ты серьезно? — потребовала Кэт, но, возможно, она уже знала ответ, потому что продолжила: — Я чертовски зла, да, но даже я знаю, что ты не хотел этого делать. От пощечины никому из нас не станет легче, так что забудь об этом прямо сейчас.

— Я не понимаю.
— Ты не в порядке, — сказала Кэт. — Ты же видишь это,
правда?
Жан посмотрел мимо нее на Лайлу. Та, по крайней мере,
должна была быть готова к возмездию, но держалась на расстоянии. Взгляд ее был острым и пытливым. Жан не знал, как к этому отнестись, но послушно сказал:
— Прости, я не хотел тебя напугать.
Она дала ему время придумать опровержение или
оправдание, но не было смысла врать, когда у всех есть глаза. Лайла немного расслабилась, когда аргументов не последовало, и спросила:
— Ты собираешься объяснить, что это было? — Нет, — сказал Жан.
— Он и тебя ударил, — догадалась Кэт и показала на ребра Жана. — Это он сделал?
— Я получил травму во время тренировки.
— Черта с два. Что он с тобой сделал?
— Я не буду говорить о нем с тобой.
— Ты сказал, что я могу спросить о Воронах, — напомнил ему
Джереми. — Мы и спрашиваем.
— Только не Грейсон, — подчеркнул Жан и добавил
отчаянное: — Пожалуйста.
Мольбы никогда не спасали его от жестокости Рико, но Рико
все равно нравилось их слышать. Воспоминание о его голодной улыбке было таким острым, что Жан почти чувствовал ее на своей коже. Выражение лица Джереми стало печальным и искренним. Жан не хотел верить, что его так легко отпустят, но когда Джереми заговорил, то только для того, чтобы сказать:
— Значит, не Грейсон. Прости, если мы тебя расстроили.
Жан ждал, что маска упадет, но Джереми лишь отступил назад, освободив место. Через несколько мгновений Кэт вернулась к работе, а Лайла вернулась на табурет к Джереми. Именно она протянула ему нож, и Жан положил пальцы на лезвие, ожидая, когда все это приобретет смысл.

Слабость и уязвимость были непростительными преступлениями в составе Воронов, ведь они были сильны лишь настолько, насколько силен был их самый слабый игрок. Любой, кто оступился или не справился, должен был быть исправлен. То, что он мог так расстроиться из-за одного имени, было непростительным недостатком, и они имели полное право терзать его до тех пор, пока он не научится лучше скрывать свои раны. Но вместо этого они спокойно вернулись к тому, чем занимались до телефонного звонка.
Наконец Джереми спросил:
— Хочешь поговорить об Уэйне?
Уэйн был, по крайней мере, нейтральной темой, которая отвлекала его от мыслей о тенистых комнатах и крови. Жан неторопливо перебирал оставшиеся перцы, рассказывая им об упрямом нападающем. Статистика была очевидной отправной точкой, хотя они, скорее всего, смутно знали о его показателях, которые были получены во время встреч с Воронами на чемпионатах. Отсюда было тревожно легко поделиться более субъективными воспоминаниями о нем. Он знал, что не должен этого делать. То, что произошло в Гнезде, должно остаться в Гнезде. Но Жан не был Вороном, а Уэйн был мертв.
Проблема заключалась вот в чем: как только Жан начинал говорить об Уэйне, ему становилось легко говорить о Серджио, Брейдене и Луисе. Возможно, это было сделано для того, чтобы заполнить тишину, чтобы его новые товарищи по команде не просили у него больше, чем он хотел дать, но если он говорил о Воронах, то не мог не думать о Грейсоне. Троянцы слушали его с непоколебимым интересом, который вызывал глубокую тревогу, ведь Жан уже много лет назад понял, что ему нечего сказать. Жан был почти благодарен, когда у него закончились вещи, которые можно было нарезать кубиками и ломтиками, и наконец появилась причина оставить все это позади.
Он успел дойти до двери в кухню, как тихий голос Джереми остановил его:

— Ты искренне заботишься о них. — Жан замолчал, но не оглянулся. Джереми потребовалось еще мгновение, чтобы снова обрести голос, и тогда ему удалось произнести лишь нерешительное: — Несмотря на все недобрые слова, которые они говорили о тебе этой весной, ты все еще заботишься о них, не так ли?
— Я их ненавижу, — сказал Жан и ушел. Это была холодная жестокая правда; это была наглая ложь. Как он мог заставить этих свободолюбивых детей понять его?
Он почти дошел до спальни, но мысль об этом тихом пространстве с односпальной кроватью была настолько отталкивающей, что он направился в гостиную. Она была захламленной и хаотичной, но в ней чувствовался уют. Он чувствовал присутствие остальных, даже если они не беспокоили его, и этого было достаточно, чтобы скрасить одиночество, грызущее его сердце.
Он подошел к эркерному окну и резким движением руки распахнул занавеску. Он хотел света, но его все равно немного удивило, как светло было снаружи. Жан устроился на мягком сиденье, с минуту понаблюдал за окружающим миром, а затем наконец достал из кармана телефон.
Жан пролистал свой короткий список контактов, пока не нашел Рене. Его мысли были слишком громкими, но он не стал облекать их в слова. Вместо этого он набрал то же сообщение, которое отправлял ей в прошлом семестре больше раз, чем мог сосчитать, когда ему нужны были ее слова, чтобы вырвать его из своих мыслей:
«Расскажи мне что-нибудь.»
На набор и отправку сообщения ушла всего минута, а потом
Жан сидел и смотрел, как на него обрушивается шквал сообщений. Она рассказывала ему о новом доме Стефани, угловой участок которого примыкает к лесопарку. Время от времени она видела оленей на заднем дворе, но так и не смогла их сфотографировать. Белки и птицы, судя по всему, вели тотальную войну за кормушки во дворе, сколько бы

Стефани и Рене ни установили их для успокоения. Она продолжала рассказывать о своей жизни, и он использовал это как спасательный круг, чтобы отвлечься от своих мыслей.
Когда у Рене закончились слова, она не стала посылать ему тот же вопрос. Она знала, что он отправил ей сообщение, чтобы не думать о чем-то плохом. Все, что она отправила, было:
«Сегодня пятница, 18 мая. Где ты сейчас?»
Он знал, что она примет любой ответ: где были его мысли или где он был буквально. Жан выбрал немного правды и отправил ответ:
«Уэйн Бергер покончил с собой сегодня на терапии.»
Он снова выглянул в окно, следя за тем, как вечернее солнце отражается от окон и машин. Отсюда не было видно людей, но он мог слышать далекие возбужденные крики, доносившиеся оттуда, где кто-то устраивал вечеринку. Скорее всего, в голубом доме через две двери от них; когда они с Кэт выходили в
магазин, Жан видел, насколько популярно это место. Лос-Анджелес был чудовищем, слишком большим, громким и суматошным. Троянцы были странными и непутевыми. В его спальне жила картонная собака, к которой Джереми относился как к фактическому члену семьи. Жан ничего не понимал, но в глубине души знал, что это лучше, чем все, что у него когда-либо было. Это было намного больше, чем он заслуживал. Он боялся этого так же сильно, как и хотел; мысль
о том, что теперь это его жизнь, приводила в ужас.
Ему было интересно, где живет Уэйн и куда он вернулся. Он потерял свой ранг, своего хозяина и своего короля, но неужели там, где он жил, не было солнечного света, не было открытого неба, которое можно было бы рассматривать в головокружительном удивлении? Бежал ли Уэйн от того, кем он стал, или его убивала мысль о возвращении в Эвермор после такого вкуса свободы? Жан не знал. И никогда не узнает. Да это
и неважно. Это не вернет его обратно.

«У него оставался всего один год», — написал Жан Рене, — «и он не смог его пережить.»
...трус, вымытый предатель, продажная отверженная шлюха... Почему его должно волновать, что Вороны развалились?
***
Десять дней спустя Джереми наконец освободился от всех обязательств, которые не давали ему покоя, и он явился в дом с чемоданом одежды и самой солнечной улыбкой за последние несколько недель. У Жана еще оставались два пустых ящика в комоде и больше половины шкафа, поэтому Джереми с легкостью переехал в дом, а Жан продолжал наблюдать за ним. Наконец Джереми задвинул пустой чемодан в дальний угол шкафа и бросил на Жана торжествующий взгляд:
— Спасибо! Я постараюсь не слишком путаться под ногами.
— Ты мой напарник, — напомнил ему Жан. — Ты должен
путаться под ногами.
Джереми на мгновение задумался:
— Кто был твоим напарником в Воронах?
Жан отвел взгляд и слегка нахмурился, заметив ГавГава. Джереми взял за привычку переносить собаку в комнату Жана при каждом визите, несмотря на то что Жан всегда возвращал ее в гостиную. Он пересек комнату и развернул собаку так, чтобы ее немигающий взгляд был устремлен на стену. Раздражаться из-за бессмысленного украшения было легко, и это немного облегчало ответ на вопрос Джереми.
— После ухода Кевина я занял его место рядом с Рико.
Благословение и проклятие: Рико был вынужден умерить свою жестокость, когда из-за ослабления Жана они оба были наказаны, но он принял вызов более тонкой жестокости. Когда-то этот талант был присущ Кевину, который не мог быть отмечен, когда на него всегда смотрели камеры.
Джереми кивнул:

— Полагаю, чтобы сохранить идеальный корт. Но раньше вас было только трое — не считая той короткой выходки с Нилом, которая вызвала столько шума на Рождество. Кто был до Рико, или на этот вопрос сложнее ответить? Ты говорил, что Воронов оценивают каждый семестр, да?
Жан повернулся к нему лицом: — У меня был только один.
Конечно, не из-за отсутствия попыток. Несмотря на трения между ним и остальными членами защитной линии, Жан был идеальным придворным, его тройке не хватало четверки. Даже Жасмин стремилась занять место рядом с ним, намереваясь перелезть через него, чтобы заслужить одобрение Рико. Но из всех Воронов, которые пытались, только двое имели реальные шансы стать постоянным партнером Жана в долгосрочной перспективе, и Жан смог пережить только одного из них.
Зейн должен был стать временным решением, но они оба слишком много теряли, если их переводили в другую команду. Зейн хотел быть лучшим и играть с лучшими, и он пообещал встать между Жаном и Грейсоном, несмотря ни на что, лишь бы Жан помог ему получить один из желанных номеров Рико. Они посвятили друг другу годы, ссорились, спорили, толкали друг друга все сильнее и быстрее, и Жан искренне верил, что Рико одумается и пометит Зейна цифрой еще до окончания университета.
Он не рассчитывал, что Рико найдет Нила. Как только Нил украл номер, который, по мнению Зейна, принадлежал ему по праву, пути назад уже не было. Жан посмотрел на дверь, наполовину ожидая увидеть Грейсона, прислонившегося к дверной раме, с его пожирающей ухмылкой на лице. В памяти всплыло воспоминание о том, как Зейн повернулся к ним спиной с нетерпеливым: «По крайней мере, потише. Мне нужно быть на корте через два часа». Это все еще было достаточно разрушительным, чтобы спустя четыре месяца ему стало плохо.
— Жан? — спросил Джереми.

Жан понял, что не ответил на вопрос. Он тяжело сглотнул, борясь с бурлящим желудком, и сказал:
— Зейн Ричер. Обычно первокурсников сначала прикрепляют к пятым курсам, чтобы помочь им освоиться в Гнезде, но я был так молод, что они боялись, что я буду тянуть их вниз. Зейн тогда был младшекурсником, так что разрыв был не столь заметен.
— Ричер, — с болью узнал Джереми. — Он очень хорош. И очень жесток.
— Ворон, — напомнил ему Жан, ища вторую кровать. — Нас этому учили.
— Полагаю, отвыкание от этого будет головной болью, — сказал Джереми.
— Это было бы не нужно, если бы играли в экси так, как изначально было задумано, — сказал Жан и оставил без комментариев остальную часть своего напутствия. Повторять этот спор не имело смысла: улыбка Джереми была широкой и нераскаянной. В конце концов, неважно, что они были дураками. Они все равно были второй по силе командой, претендующей на первое место в этом году, и, к лучшему или к худшему, Жан согласился подчиниться их нелепым ограничениям.
— Раз уж мы заговорили об играх, — сказал Джереми, — посмотрим, в какие неприятности мы можем попасть?
Надеяться на то, что он имел в виду Экси, было чересчур, особенно когда Жан все еще поправлялся, но Жан предпочел бы что-нибудь более интересное, чем настольная игра, на которой остановился Джереми. Кэт помогла ему поставить ее на кофейный столик в гостиной, пока Лайла приносила из кухни напитки для всех. С какой стороны ни посмотри, игра казалась бессмысленной. В ней не было ничего, что могло бы потренировать рефлексы или быстроту суждений; ему даже не нужно было запоминать правила, когда каждый игрок получал справочную карточку на свой ход.

Они были уже на полпути, когда телефон Джереми пиликнул, и Джереми пролистал сообщение.
— Похоже, Лукас наконец-то отправляется домой на этой неделе, — сообщил он и подтолкнул Жана ногой. — Коди хотят знать, смогут ли они приехать на один день, чтобы Лукас мог хорошенько тебя рассмотреть. Он немного опасается, что в составе появится Ворон, после выходки его брата, и Коди угрожают устроить бунт, если кто-нибудь еще встретит тебя раньше них. Что скажешь?
— Они мои товарищи по команде, — сказал Жан. — Я должен с ними познакомиться.
Лайла задумалась над этим:
— Если Лукас так волнуется, нам стоит погулять в
каком-нибудь нейтральном и публичном месте, где, по его мнению, Жан должен вести себя хорошо.
— Пляж? — предположила Кэт, с серьезным видом осматривая доску, прежде чем передвинуть свой жетон на несколько клеток. — Ты же купил шорты для плавания?
— Так далеко мы еще не зашли, — сказала Лайла. — Кто-нибудь из вас может завтра съездить с ним за покупками. Я все еще не отдохнула после последней поездки.
— Нет, — сказал Жан. — Я не плаваю.
Они посмотрели на него с изумлением. Джереми первым
обрел дар речи и с недоверием спросил:
— Ты не можешь или не хочешь? — Когда Жан лишь
молчаливо уставился на него, Джереми попробовал снова: — Тренер Лисински водит нас в бассейн в Лионе два раза в неделю на утренние тренировки, аквааэробику, круги и тому подобное.
У Жана свело живот.
— Что?
Кэт с энтузиазмом кивнула:
— Это фантастическая тренировка.
Призрак руки Рико, удерживающей его голову неподвижно, схватив за горло, был настолько ярким, что он ожидал

услышать голос Рико у своего уха. Жан зарылся лицом в локоть и прокашлялся — ему нужно было знать, что легкие еще работают.
Я Жан Моро. Я не Ворон. Я не в Эверморе.
Этого было недостаточно. Он чувствовал себя разгоряченным, и ему было так больно, как бывало только после того, как Рико положил его под нож. Каждый дюйм его тела был обнаженным и сырым. Его мысли метались между Рико и Нилом, мокрой тканью и скользким полом в ванной, а также укусами веревки в его руки, когда он отчаянно сопротивлялся. Желание разорвать горло, чтобы открыть путь к легким, было настолько сильным, что ему пришлось схватить себя за лодыжки, чтобы остановить себя. Цепи скрипели, ящик дребезжал. Если он не сможет сделать вдох, его грудная клетка просто разорвется.
«Я тону, я тону, я...»
— Жан? — спросил Джереми. — Эй. Ты в порядке?
Как он мог быть в порядке? Он находился в миле от площадки
Экси, без снаряжения и с тремя зажившими ребрами. Жестокость в его воспоминаниях и страх в его костях не имели выхода; он сломался бы под их тяжестью, если бы не смог вырезать их из себя.
— Я хочу пробежаться, — сказал он, думая: «Как я могу бежать с водой в легких?»
Джереми поднялся на ноги и протянул руку. Прошла целая вечность, прежде чем Жан смог ослабить свою смертельную хватку настолько, чтобы дотянуться до него, и Джереми поднял его на ноги с легкостью, которой Жан не ожидал. Джереми пошел обуваться, а Жан отправился в свою комнату за более свободной рубашкой, чем та, что была на нем. Кэт и Лайла прижались друг к другу в дверях гостиной, когда Жан вернулся, но он проигнорировал их немигающие взгляды и принялся натягивать кроссовки и завязывать шнурки.
Они с Джереми пробежали один круг вокруг кампуса, затем второй, который петлял вниз и охватывал стадионы. Вид самолета, стоящего на восточной границе парка "Экспозиции",

заставил Жана замедлить шаг. Джереми проследил за его растерянным взглядом и начал объяснять, но Жан пока не был настроен на разговор. Он махнул Джереми рукой и снова набрал скорость, а Джереми молча поплелся за ним.
Когда они вернулись к Вермонту и Джефферсону, то наконец остановились, чтобы размяться, и Джереми воспользовался передышкой, чтобы поговорить:
— Если это будет проблемой, мы можем поговорить с тренером, — сказал он.
Жан вытер рукавом пот с лица. — Это не будет проблемой.
— Пять миль, которые мы только что пробежали, говорят об обратном.
— Это не будет проблемой, — повторил Жан. — Я этого не допущу.
Джереми изучал его с тревожным взглядом:
— Я хочу помочь тебе, Жан, но ты должен мне это позволить.
Я не читаю мысли, понимаешь? — Он подождал, словно полагая, что эта просьба заставит Жана передумать, и вздохнул, когда Жан лишь угрюмо молчал, уставившись вдаль. Вместо того чтобы настаивать на своем, он предложил: — Нам не обязательно встречаться на пляже. Есть много других мест.
— На пляже — нормально, — сказал Жан.
— Конечно, — сказал Джереми тоном, который говорил о том,
что он вовсе не убежден в этом, но он оставил это без внимания.
Они шли домой в молчании. Джереми уступил душ Жану, чтобы тот мог договориться с Коди. Жан включил душ, прежде чем раздеться, но две минуты стоял в тишине, наблюдая за тем, как вода стекает в слив.
В большинстве дней Жан входил и выходил так быстро, как только мог. В плохие дни в Эверморе, когда он был избит до полусмерти и нуждался в тепле для своих ноющих мышц, он мог терпеть более долгий душ, держа голову подальше от брызг. По-прежнему было неясно, выдержит ли он контроль, но

присутствие Воронов помогало. Рико не хотел переступать черту, когда у него были свидетели. Сегодня у Жана никого не было, и чем дольше он тянул время, тем больше его мысли склонялись к тому, что ждет его в июне.
Он поковырял пальцами в боку над ребрами, ища остаточную боль, которая могла бы привести его в чувства, но ничего не нашел. Наконец ему ничего не оставалось кроме того, как принять душ, и он помылся настолько быстро, что до сих пор чувствовал себя грязным. Этого оказалось недостаточно, и Жан поддался слабости, чтобы встать на колени в ванне после того, как он выключил воду. Он оставался там до тех пор, пока колени не разболелись и не онемели. Он слушал, как сердце колотится в ушах оглушительным стаккато, и посылал свои мысли так далеко от себя, как только мог.
ПРИМЕЧАНИЯ:
*Здесь и далее у Коди местоимения они/их, поэтому глаголы, прилагательные и тд., во множественном числе.