Пять раз, когда Чан дарил Хёнджину сладости

   Хёнджин прислоняется к стене напротив двери студии и, хотя у них не такая уж и большая разница в росте, нависает над Феликсом. Еще утро, поэтому в окнах тускло, и солнце ложится голубым контуром на их плечи. Оба в тренировочном, видимо, в здании компании аж с зари. Хёнджин в свободных джоггерах и майке выглядит... хорошо, Феликс на его фоне — в тонком широком худи, перекошенном набок, кажется изящнее. Мягкие темные кудри взъерошены — и еще больше путаются, когда в них оказываются чужие длинные пальцы; это Хёнджина смешит непривычно высокий от возмущения хриплый голос. Чану на мгновение становится так любопытно, что он шагает назад, за угол, и поудобнее перехватывает бутылки колы.

— Пусть в лицо мне посмотрит, douchebag, кто бы он ни был, — Феликс против обыкновения кипит, он до такого редко доходит в публичных местах. В коридоре, впрочем, пока ни души. — Кто пустил это в релиз? Я сейчас залезу в титры... Да не успокаивай меня! Это они развязкой называют. Предпоследняя — darn it! — серия.

— Хн, — цокает языком Хёнджин. — Если сделают твист, и они оба в конце задохнутся и умрут, я все им прощу.

— Ну серьезно? Он лепестками кашляет! Буквально сливовыми, -– Феликс теперь почти рычит и, кажется, пихает Хёнджина в плечо? – белыми! Hooey.

— Это романтика низкого рейтинга, Бокки, — Хёнджин говорит тише. — Но ты...

— Сухён себе мозг антисептиком потравила, – продолжает Феликс, заведшись. – А чего не взасос сразу? А чего не сожрала?

— М-м, романтика.

— Они буквально как конфеты выглядели!

— Да, потому что кровь-кишки-требуху никто не пустит в эфир, — Хёнджин сдается и ворчит, вторя. — Да, хуйня, и оказалось мерзковато. Но последнюю серию мы посмотрим. От этих цветочков хотя бы не тянет блевать.

— Нахуй они вообще тему в эфир пускают? Ты видел заметку?

— О пожертвованиях в фонд?

— Просто нелепо при такой represent... ации — fluck! literally! — это романтизиация.

У Чана в пальцах итак не ледяная кола медленно греется, и ползет по пластику капля.

Так несдержанно Феликс теперь ругается редко, еще и мечась между языками (по крайней мере в присутствии посторонних — в том числе части мемберов. Например, в присутствии Чана). Он, повзрослев, стал одновременно более желчным — и более стойким.

— Хван Соль унылая рыба, — перехватывает Хёнджин, и уже его голос повышается, — у него не то, что ханахаки не на чем расти, а...

— О, ты что, он же "холоден снаружи и нуждается в той, которая растопит", — Феликс цитирует, мрачно кривляясь, — его иммунитет в... как его, блять, эту... луже.

— В лужу, ага, — Хёнджин хихикает снова, переключая тумблер настроения за секунду.

— Рыба, ну именно. Мороженая.

Чан бы послушал еще, но часы вибрируют уведомлением и приходится поторопиться и вмешаться.

— О чем речь? — интересуется он, протягивая одну из бутылок Хёнджину.

Хёнджин морщит нос, потому что напиток еще прохладный, но проверяет этикетку и сворачивает крышечку.

— "Его дыхание, ее дыхание", — он отхлебывает, и кадык перекатывается под медовой кожей шеи.

Чан хмурится, раздумывая.

— Где Син Йеын-ши? Ёнкей писал для него заглавку. Очень хвалил.

Феликс фыркает, забирая бутылку из рук Хёнджина, встречая хмуро недовольство Чана — для горла ему сейчас холодное вредно.

— Конечно, хвалил. Рейтинги бьет, гонорар растет. Ханахаки на экране такая увлекательная штука.

Хёнджин нервно поправляет на себе кепку.

Чан отбирает у Феликса колу, едва допустив пару глотков. Грубить лидеру, даже если ты самый любимый, солнечный ребенок, не стоит. Особенно перед работой. Чан обе бутылки пихает в руки Хёнджину и отпирает дверь студии.

— Чем сонбэ вдохновлялся? "Baby, you are the sunlight that makes me glow like a dry leaf, you are the sunlight in which I grow like a hothouse flower", сколько манхв он пролистал? Может, только сценарий?

— Ёнбокки, заткнись, — Хёнджин хлопает его пониже поясницы, берет шею почти что в борцовский захват и затаскивает в студию следом за Чаном.

— Явно не документалками и не блогами больных, не личными знакомствами.

Чан смотрит молча, снизу вверх, с кресла, на нависающего над ним Феликса.

— Мог бы спросить, есть, блять, свидетели прямо тут.

Хёнджин обхватывает его со спины и ладонью закрывает рот:

— Ёнбокки, не сейчас, тш-ш, посмотри на меня, — Хёнджин бросает в Чана извиняющейся улыбкой, — посмотри на меня, успокойся. У тебя запись. Мы поговорим об этом позже. Хочешь, сходим куда-нибудь вечером?

Участливое личико Хёнджинни имеет свойство даже взбешенного Чана немного утешать. Феликс ведется тоже, дышит на счет — по методу Хани. Когда его искаженное злостью лицо расслабляется, он качает головой.

— У меня практика до одиннадцати.

— У меня переночуешь, круглосутка рядом.

Феликс уставляется в пол, но после пары мягких хлопков по голове и ретировки мистера Хвана "Никаких Драк В Моем Присутствии Без Моего Участия" Хёнджина на диван, неловко поворачивается к Чану. Даже вежливо наклоняет голову:

— Хён. Я прошу прощения.

— Потом обсудим, — Чан тоже дышит по методике Джисона. — Время идет.

Время ползет, сопротивляясь попыткам сконцентрироваться и динамично отработать.

Феликс фальшивит, его голос, такой глубокий, такой проникновенный, звучит плоско.

— Стоп, — Чан вздыхает, снимая наушники и разминая шею. — Давай еще. Бери глубже.

Хёнджин за его спиной хихикает и пшикает колой, отвинчивая крышечку.

Феликс кивает:

— Понял.

Нихуя он не понял, ни еще раз, ни еще четыре.

— Полная херня. Если ты это не вытянешь, я перекрою тебя тюном, я клянусь.

Феликс разминается, садится рядом с Чаном, слушает записи... Морщится и топает к микрофону.

— Феликс, будешь записывать это с Сынхёк-нимом. Без меня, — это не угроза. Или угроза. Самую малость.

Наконец Чан откидывается в кресле.

— Все, хватит. Сегодня не твой день, – отрезает он и не оборачивается на хлопнувшую глухо дверь. У него перед глазами восемнадцать записей, пара цельных и куча кусочками.

Тишина.

Из них с Феликсом именно Феликс настаивал записать демку соло сильно заранее. И сам похерил редкий свободный день посреди тура.

Разумеется, лидер волнуется за такой раздрай мембера из-за простого сериала. Но с непониманием причины, а оттого — с гневом и досадой.

— Ты выпил все? — На столике рядом с Хёнджином кепка и пустые бутылки. А он, не высовывая носа из телефона, беззаботно бросает:

— Извини.

Ладно. Ладно. Это повод проветриться до автоматов.

Когда он возвращается и ставит рядом с кепкой новую газировку (от пустых бутылок Хёнджин предусмотрительно избавился), ему улыбаются, сморщив мило нос и склонив голову к плечу.

— Почему ты в кепке? — Чан падает рядом на диван и заводит отвлеченный разговор.

— У меня теперь затылок мерзнет... Ты не слишком жестко с Ёнбокки? — ну конечно, хуй ему в презервативе, а не отвлечение.

— Защищаешь, — Чан рывком поднимается и отходит обратно к микшеру. — Я такой со всеми.

Хёнджин осторожно продолжает, подобрав под себя ноги:

— Он... вспылил просто. Разогревался утром при мне, и все было идеально. Насколько я могу судить; но он был в себе уверен.

Чан выдыхает.

— А надо, чтобы в нем был уверен я.

— Ты же тоже не в себе, хён, нет?

Да. Потому что они побыли наедине, с одним лишь Феликсом за стеклом, впервые за пару недель, и Хёнджинни вдруг не сливается с разговора. Остается тут, без Феликса и вообще без совести.

Чан с ним сериал не обсудит, а личного характера предложения, которые он делал в редкие минуты отдыха (брал в кулак яйца, как надо), кажется, Хёнджину были вообще не интересны.

Чан не в себе, а в этих мыслях, которые сейчас не давит и не заглушает. Он проворачивается на стуле и скрещивает руки на груди:

— Я справляюсь.

Хёнджин поднимается, чтобы бедром опереться о стол совсем рядом и в сведенные пальцы Чана вложить невскрытую бутылку.

— Ты сейчас с потянутой лодыжкой — выкладываешься на сто процентов. Все танцоры за тобой тянутся. Будь в группе, читай ты в группе — мемберы бы тянулись.

Хёнджин фыркает:

— О нет, вы бы сломили мой дух. Я бы рядом с Ёнбокки и Бинни-хёном не пытался даже.

— Чушь. Ты упорный. Был хорош в предебюте.

— Но я посадил горло. Так что... — Хёнджин улыбается, но неуклюже. Или нет, за горлышком бутылки не разглядеть.

Чану хочется разглядеть его губы, он завинчивает крышку и уставляется в монитор.

— Оптимистичнее смотри. Зато мне не приходится завидовать... и годами ладить, — Хёнджин выразительно изображает рвотные позывы, — с Хан Джисоном.

Бан Чан невольно (чуть-чуть истерично) прыскает, прячет нос в капюшон толстовки, и пихает Хёнджина в бок:

— Ты его сегодня растягивал с утра в красном зале. Даже трейни в твою ненависть не поверят.

— Это... — Хёнджин на мгновение теряется, — был удар в тыл врага.

Он не успевает порадоваться своему остроумию, Чан снайпер:

— И как в тыл приняли, с готовностью?

— О боже, боже, захлопнись, это ужасно!

Хёнджин (Чан действительно не понимает, как) все-таки расслабляет его; теперь рвотные позывы Хёнджина убедительнее, но Чан все равно знает, что он не сможет сдержать хохота. Чан откидывается в кресле и не может оторвать глаз.

— Твои шутки!.. Оппа, быть твоей фанаткой — это наказание.

Это не шутки. Это хуевый флирт — очень хуевый и чуть-чуть ревнивый.

Хёнджин в роли "несчастной фанатки" дует губы оскорбленно и встряхивает чёлкой — которой и в помине нет. Руки, скрещенные у него на груди, перевиты мышцами.

— Только для тех, кто помладше и по-впечатлительнее. Фанаты старше двадцати одного не жалуются.

Хёнджин изображает возмущенную малолетку.

Чану не очень комфортно сидеть.

Нет, на девочку не похож, даже милый маникюр не спасает. Феликса в эгьё ему точно не обогнать.

— Не говори, что тебе правда не нравится. Твои шутки такие же, sweet babe.

Хёнджин откидывает голову, хохоча, и чуть не наворачивается на своих длинных ногах со стола.

Чан хотел бы иногда видеть этот смех над флиртом, которым он балует стэй на трансляциях и в баббле, но Хёнджин не в стаффе, не его мембер, чтобы устраивать фансервис, и на эфирах и записях ему делать нечего.

— На самом деле у меня с Хани тоже кошмар сейчас.

Феликс оплошал не критично. Именно к Джисону у Чана последние недели претензии, потому что он с работой справляется... плохо. С продюсингом. Пару песен, которые они пишут в сроках плана, никак не получается закончить.

— Покажи мне? — просьба Хёнджина внезапна, потому что — горячим дыханием на ухо.

— Это сырое, ничего интересного, — отмахивается он и вцепляется в бутылку.

— Эй. Свежий взгляд?

Он не дожидается ответа, нагло холодными своими пальцами опирается на плечо, чтобы отобрать наушники. И смотрит.

Чан переключает вкладки.

— М-м, ладно. Я не понимаю в этом ничего. Не знаю, добавь шепот какой-нибудь? Он у вас всегда до мурашек, бля.

— Шепот?

— АСМР. Соблазнительный?...

— Соблазнительный. В песне про секс без обязательств.

— Ну да?

— С таким мотивом.

— Душнила.

Чан фыркает.

Хёнджин не сдается. Он перекидывает через него ногу и садится на колени. Раздвинутые, — на бедра, на самом деле. Так близко-близко.

— Don't ask, what are we, — возможно, Чану придется переписать лирику и мелодию целиком, чтобы не покрываться такими мурашками. У него ухо мгновенно обжигается дыханием, и травмированное горло Хёнджину внятно напевать не мешает, — m-mh, I like it, baby.

Кем надо быть, чтобы в такой ситуации не обхватить талию, не провести с нажимом по лопаткам? Чан не ответит, упускать возможность — это не про него.

— Хён не в настроении с утра... — Хёнджин дышит ему куда-то в волосы и изгибается под касаниями. Ему тесно между подлокотниками и бедрами. Пальцы свои невозможные запускает в примятые пряди, царапает затылок, вертится на коленях. Лямка майки у него на прохладном плече пахнет сигаретами. — Хён...

В вороте становится жарко с одной стороны и холодно с другой, потому что большим пальцем ему давят на венку под челюстью, а куда-то в длинную мышцу шеи упирается горячий язык, и Чан знает, что он от колы сладкий. Хныки тоненько щекочут ухо, когда пальцы Чана сжимаются на заднице, подтягивая ближе:

— Дверь.

— Да, сейчас, только, — Хёнджин как-то так приникает всем телом, что Чан вздрагивает.

И спихивает с себя:

— Иди покури, я сейчас допишу демку.

— А? — Хёнджинни в таком чистом недоумении, что Чан не решается смотреть ему в глаза. Он свое отражение видит в потухшем мониторе. — Какое покури? — он немного оступается, когда отходит к двери и поворачивает замочек.

Чан сводит колени вместе и одергивает низ худи, да господи, он и для глаз стэй так не смущается, как искренне сейчас.

Хёнджин подходит, поворачивает кресло Чана к себе, и снова становится видно, что он шире в плечах и массивнее. Но когда вот так опускается на корточки и смотрит снизу-вверх круглыми глазами — блять, Чан прикрывает лицо рукавом.

Разумеется, Хёнджин замечает сразу и начинает гиенить. Серые спортивки. Созданы для того, чтобы предавать. Хёнджин касается кончиками пальцев влажного пятнышка, гладит вдоль всего обмякающего члена.

Никакой ему законченной демки.

Чан ненавидит, когда его отвлекают от работы, но тут только растекается по креслу и позволяет стянуть с себя штаны.

— Дай передерну нормально, — Хёнджина, негодяя, все устраивает в том, с какой легкостью он Чаном вертит.

Чан, вообще-то, сейчас гиперчувствителен.

А Хёнджин, вообще-то, подготовлен; и Чан никогда не спросит его, часто ли он в карманах джоггеров таскает одноразовые пакетики со смазкой. Со смазкой обхват его пальцев становится невыносимым.

— Fu-uck, bae...

Лицо Хёнджина как будто от восторга светится, когда он на свою ладонь, обхваченную ладонью Чана, пялится завороженно. За штанину спущенных спортивок он пальцами цепляется трогательно.

У Чана легкие не в порядке.

Чану всегда кажется, что в туре даже подрочить лишний раз лучше променять на сон, а еще лучше на работу.

Хван Хёнджин не только умиротворяет, но и беспокоит, если того хочет. Стояк Чана мнением хозяина не интересуется, вниманию рад, воспрял, как миленький.

— Ничего не говори.

— Ничего не говорю, — Хёнджин отвечает послушно, но, блять, лучше бы говорил, чем вот так укладывать голову на бедро (ёжик волос щекочет) и сжимать липкие пальцы сильнее. У него на костяшках указательного и среднего смешивается густой молочный и жидкий прозрачный, и еще новый предэякулят чуть проступает на кончике, когда он как-то так запястьем придавливает мошонку в промежность.

Чан сжимает под головкой сам, потому что Хёнджин опускается ниже, у него уже горячая — и все еще влажная — ладонь, и как же Чан хочет его рот на себе; Хёнджин его руку стряхивает, перекатывает яички, мнет их в пальцах, точку находит где-то поглубже (потом Чан погуглит, что это было — внешний массаж простаты, сейчас он немного занят), и у него кончики пальцев твердые и настойчивые.

Чан бы заскулил. Но они в студии компании. И камеры выключены, и звукоизоляция есть, но они в студии компании; с бритой макушки Хёнджина все попытки схватиться соскальзывают. Это такое особенное издевательство. Легкая пытка.

Нет, жестокая пытка.

Вторая рука, о, у него есть вторая рука, не согретая о член, Хёнджин ее использует, чтобы погладить уздечку, а потом прижаться подушечкой пальца к уретре. Чан бы зарычал, но он бьет бедрами вперед, не видя, но зная, что капля смазки натягивается в ниточку.

И нервы его тоже натягиваются в ниточку; Хёнджин ластится щекой к его бедру. Издеваться не прекращает, Чан сам агрессивно и мелко дрочит под головку, и ему плевать, если одежда Хёнджина испачкается, будут оба ходить в уликах.

— Открой рот, babe, — это не вопрос, но Хёнджин шумно выдыхает и выдавливает:

— Нет, у меня нет кондома.

— Блять, ты серьезно?

Хёнджин отодвигается — подальше — и подставляет язык.

Но когда Чан толкается вперед, утыкается только в щёку. Окей. Упрямый.

Второй поспешный оргазм за короткое утро. А Чану, вообще-то, уже не семнадцать. У него по икрам проходит короткая судорога, пока он дышит, растекшись по креслу.

Хёнджин проверяет нанесенный лицу ущерб на фронталке. Хихикает:

— У меня твоя сперма на брови, как пирсинг.

— Почему ты мне ничего не отвечал?

Хёнджин корчит личико, дует губы и смотрит вверх, будто раздумывает:

— Потому что в тот раз был просто порыв. Просто... Some sorta chemistry, просто настроение.

— А сейчас?

— И сейчас.

— ...и когда будет следующий?

— Мы не будем спать вместе.

На резкий отказ Чану нечего сказать. Он не повторяет ошибки и не тянется к отчетливому рельефу в чужом паху. Натягивает спортивки обратно, а Хёнджин прячет смартфон в карман и говорит, что все-таки выйдет покурить. И вернется с едой для Чана.

Что ж, трек... трек Чан отложит на потом. Есть и более податливые черновики.

Перед тем, как экран зажигается, Чан видит тусклое отражение: за такой вид он всегда извиняется перед фанатами.

Когда Хёнджин возвращается, Чан сует длинный нос в пакет ("Yeah, I've a pretty big nose. You know, what else is big?"), и спрашивает:

— Ты, когда болел, я знаю, смотрел наши выступления, но интервью, эфиры?

— Иногда.

— Ты... смотрел комнату Чана?

Хёнджин вертит в руках палочки несколько секунд.

— Иногда.