Пять раз, когда Чан дарил Хёнджину сладости

  Вечерний квартал обступает Хёнджина и Чана разномастными фонарями, и тени бесятся, как будто не натанцевались на репетиции. Хёнджин, искрясь, пружинисто топает рядом с Чаном, а тот прячет нос в медицинскую маску. Чану, чтобы почесать шею, по которой капля пота щекотно ползет вниз из-под отросших кудрей, приходится лезть в капюшон всей кистью — и поправлять съехавшую бини, задетую дужку очков...

— Ты знаешь, — хмыкает он, сморщив нос, — стрижка тебе идет. Ты выглядишь... взрослым. Принц танцпола отбил трон; вывел мне из строя парней.

Хёнджин тормозит на мгновение, усмехнувшись. Он щурится довольно и оглядывается в витрину, пропуская сквозь пальцы. Полтора года назад, когда его утвердили в бэктанц, а Чан обнял, поздравляя (одеревеневший Хёнджин едва мог вдохнуть), никто из них не поверил бы, что однажды такие комплименты будут приниматься походя.

— Вину отрицаю, — отвечает он. Так-то... Его разве вина, что старые приятели так бурно реагируют на обычный полубокс? — Это на фоне твоего балахона все. Если бы не утиная походка, не узнал бы тебя.

— Лучше балахон, чем орда глазастых стэй, — с отмахивается Чан и демонстративно шагает пару метров вперевалку, потом прищуривается на яркий экран лавочки, в которую они планировали заглянуть.

Они перебирают лотки снеков и сгребают полные пакеты сладостей. Протеиновых и фруктовых. Без лишнего сахара.

— Дай я оплачу. Пусть будет подарок на прошедший.

— Твоя открытка была милой, это достаточный подарок.

— Мне что, отдельный повод придумывать? — Хёнджин закатывает глаза, и Чан клясться готов, этот жест скопирован у Лино.

— Ладно. Так, теперь, когда у нас есть еда, — время строить из себя истощенного старичка, — как насчет того, чтобы вернуться в твою машину? Уже соскучился по ней.

— Заведи свою машину, хён, — Хёнджин мигает и гасит сигналку. — Зачем ты зарабатываешь деньги?

— Ездить я в ней буду раз в полгода в сервис и обратно. Мне проще тебе машину подарить, чтобы ты меня возил.

— Менеджеру-ним подари. Машину мне Чанбин обещал, хён, придумай что-нибудь новое.

— Чего он вдруг?

— Мои массажи дорого стоят.

Они забираются в машину, беспокойная толпа и рябящие вывески за окном сразу тускнеют, как на затемненном экране ноутбука. Хёнджин аккуратно — специально ради Чана — раскладывает пакеты пикником и вместе с подогревом сидений подкручивает тихий ненавязчивый лоу-фай. Чан задумчиво водит взглядом по упаковкам.

В итоге достает ананасовые ломтики, и Хёнджин хихикает:

— Бан "Я Буду Двадцать Минут Причитать Об Ананасе В Бургере" Чан-сонбэнним.

— Ананасы и мясо из разных вселенных! И ананасы вкусные сами по себе. Отличный детокс.

— И отличная вкусовая добавка, ага. Вкус улучшает.

— М? — Чан поворачивается к Хёнджину с набитым ртом, потому что не сразу догружает. — Боже, что?

— Что? — Хёнджин невинно поднимает брови и сливается с темы.

Становится очевидно, что он имел в виду именно то, что Чан подумал.

Хёнджин предпочитает фруктам какой-то липкий тянучий батончик, и губы у него даже в полумраке начинают блестеть от сладости. Чан чешет переносицу под очками.

— Среди парней я всегда грязнее всех шучу... — Он прикидывает в голове и мотает ею, отбрасывая мысль, — один несу это бремя.

Хёнджин кивает, кажется, почти искренне сочувствуя. Возможно, если бы не цензура, Чан бы только пошлыми каламбурами да матом с юности и общался, но привык не выходить за берега; остальные в группе куда большие пуритане. Кроме Феликс, конечно. Феликс абсолютный чемпион.

Чан кивает в ответ рефлекторно, забрасывает в себя еще пару кусочков. За окном за это недолгое время как будто поутихает мельтешение. Подогрев сидения и ног так расслабляет. Ступни словно прикипают к коврику на полу. Воздух наполнен чем-то щекочущим. Почти неуловимо беспокойным.

— Чего вы сегодня с утра с Лино не поделили?

— Лино-хён попенял мне танцевать сдержаннее. Я из моих почти самый высокий, а уж на фоне твоей группы.

— Сынминни и Йенни выше?

— Именно. А кажется, как будто я. Слишком широкие движения.

— 'kей, кей. Ты наслаждаешься... Это видно.

— Ну да. Но я же бэк, хён, — проговаривает он, и взгляд у него строгий. Но щеки надуты от сладостей так забавно-округло, что видно даже через ладонь, которая вежливо прикрывает рот. Как будто Лино от Чана нужно защищать на собственном поле Минхо. — Так что я стараюсь. Не разъебываться.

— Верю, хорошо, не лезу не в свое дело.

— Невероятное зрелище, не лезешь? Я впечатлен.

— Да, цени благодушие и щедрость хёна, держи, — Чан протягивает ломтик ананаса Хенджину, — только не отгрызи пальцы.

А тот наклоняется и берет губами прямо из рук.

Медленно так прихватывает и вбирает в рот... Смотрит снизу-вверх. И нервно улыбается, когда отодвигается обратно, но Чан сглатывает.

Он сжимает заскрипевший пакетик ананасных долек в пальцах так резко, что они чуть не рассыпаются, по привычке ссаживается чуть поудобнее, пониже, накрывая ладонью пах — Хёнджин опускает ресницы и снова поднимает.

Секунда не успевает стукнуть на чановых внутренних часах — Хёнджин лезет в бардачок, который подсвечивается нежным персиковым. Там пусто, не считая водительских прав, вскрытой пачки сигарет и провода зарядки.

— Хён, презерватив... У меня с собой нет, прости, но, — он подкрадывается к ширинке под ладонью Чана, тянет язычок молнии, — я на терапии, но если ты брезгуешь, — частит, облизывая губы, а Чан содрогается от обхвативших член тесных пальцев.

— Да плевать на презервативы?.. — едва получив отмашку, Хенджин наклоняется.

Чан в эту секунду... о.

О боже.

Ёжик волос на затылке шершаво проминается под пальцами.

Рот — блять, Чан не простит себя, если не напишет о нем трек. Нет, целый альбом.

Это едва заметно сквозь полумрак салона и муть в глазах, но у Хёнджина лицо краснеет, и на шее проступают позвонки; Чан в свою ладонь вгрызается, потому что он, конечно, всегда громкий, но как-то совсем не планировал быть громким сегодня, на переднем сидении чужой машины посреди улицы? Хёнджин с энтузиазмом качает головой вверх и вниз, как будто — как будто дорвался наконец.

Он обхватывает одной рукой ближе к низу, насколько позволяет спущенное белье и по стекшей слюне прокручивает кулак. "Г-Гххх...!" — если это была попытка что-то сказать, не снимаясь с члена, то Чан не разобрал. Хёнджин куда громче и бесстыднее; он влажно всхлипывает, давится, когда Чан касается его щеки пострадавшей рукой, но это только подпитывает энтузиазм. Чану кажется, он чувствует корень языка, как пульсирует узко прямо вокруг головки... Хёнджин соскальзывает резко и закашливается, но дрочить не перестает, немного беспорядочно, и Чан подбрасывает бедра вверх, пара упаковок заваливается куда-то за кресло.

Хёнджину он вцепляется в воротник, тот понятливо нагибается ниже, и вот так, пухлыми губами прижавшись к крупной вене сбоку, поднимает на Чана слезящиеся глаза. Обе широкие ладони собственнически стискивают беспокойные бедра. Когда Хёнджин снова насаживается ртом и перекатывает головку за щекой, его тушь начинает подтекать... Чан понимает, почему ресницы ему весь вечер казались длиннее, чем обычно, и почему-то именно это его добивает.

— Зато у меня есть салфетки, - хмыкает Хенджин сипло, снова прокашливается и стирает белесый потек с щеки и челюсти. И немного с уха. И пару капель со штанины Чана.

— Это... сейчас нужнее, чем презервативы.

Хёнджин хихикает:

— Вообще они у меня всегда с собой, но давно, ну, скоро же камбэк, некогда. Но вообще всегда, потому что на всякий случай. Ремиссия ремиссией... — его тон сползает в оправдания, он пытается замаскировать это шуткой, — но знаешь, кашляю на члене один в один, как давился лепестками... и как теми снеками, которые продаются на первом этаже в автоматах. Помнишь, Хани твой ими как-то отравился?

— Я помню, как ты наблюдал за этим, как будто лотерею выиграл, — Чан вспоминает вяло, мозг отказывается переключаться на новую тему. — И это же ты принес те снеки.

— Ммм... возможно, я самую малость помог твоему любимчику Хани сбросить спесь.

— Ты что? Вот... засранец.

— Это было давно, освобождение от ответственности по истечении срока давности.

— Ты разве на юриста учится?

— Нет, но мой приятель на мне билеты разучивал, — Хёнджин сгребает все разбросанное с пола себе на колени и мнет упаковки в пальцах. Привычным жестом пытается потянуть себя за прядь за ушком, но длинных у него волос больше нет.

— Знаешь, я представлял себе, — Чан морщит нос, у него тоже охриплый голос, почти урчание, — несколько раз, как буду тебя тянуть за волосы. Наматывать на кулак.

Хёнджин поднимает брови, но тут же щурится с насмешкой:

— Давно представлял? И ни намека не сделал?

— Как будто я мог реально... — начинает он, но прикусывает губу, понимая, что вообще-то... мог. Он пару раз чувствовал химию и предлагал кому-то из стаффа провести время приятно.

Но как будто не мог именно Хёнджину. Блоком стояло что-то подсознательное. Болезнь ли, так надолго выведшая неудавшегося айдола из игры, или смутные подозрения об объекте хёнджиновской фиксации того периода трейни?

— М-м, как видишь, мог. Член — не единственное, надо было взять в кулак, — Хёнджин совершенно по-хулигански ухмыляется, и Чан бы покраснел возможно, но после оргазма слишком размяк.

— Ты неприкосновенен, чудное виденье, — Чан облизывает губы. Кладет руку на сидение слева, едва касаясь ткани чужих спортивных штанов.

— Ты тут неприкосновенный айдол, только пялиться через экраны и мечтать о рукопожатии на фанмите, — Хёнджин поворачивает зеркало заднего вида на себя, тщательно избавляясь от темных полос туши. И очаровательно бубнит под нос, - ага, как же, влагостойкая... Полторы слезинки, и я чучело.

Чан бы не назвал это "полторы слезинки", у Хёнджина припухшие веки, особенно бросается в глаза, когда Хёнджин зажигает верхний свет. Губы тоже припухшие и яркие. Еще под ярким светом их становится четко видно с улицы; Чан натягивает на нос маску, не успев даже задуматься.

— Ты бы сводил с ума миллионы, если бы танцевал с основной группой, — отвечает он. –- Мог бы быть моделью. Амбассадором крупных брендов. Стойкой туши. И нестойкой.

Как Хёнджину идет такая небрежно смазанная косметика... Чан хочет написать трек так сильно, что сводит желудок.

— Моя карьера могла бы быть испорчена одной неосторожной прической. Представь вой фанаток, подстригись я, как сейчас. Каждый сантиметр с головы Ёнбокки для них катастрофа.

— Хм, или пришлось бы терпеть стервятников-стилистов.

— И носить узкие джинсы. Фу, - Хёнджин надувает щеки, потому что с натянутой кожи черное стирается проще.

Чан аккуратно перемещает ладонь на его колено.

Хёнджин молча сводит ноги и поднимает на колени пакет, чтобы сгрузить сладости обратно, а потом заканчивает приводить лицо в порядок.

— Я переберусь на заднее сиденье? — Чан прокашливается и жмет на ручку двери. — Отпишусь парням.

— Да, давай, — одобряет Хёнджин. Поворачивает ключ зажигания, выключает верхний свет и бросает салфетку на освободившееся переднее.

Лоу-фай делает погромче.