Пять раз, когда Чан дарил Хёнджину сладости

  Рисабэ жмурится довольно, уминая кусочек пирожного, а Феликс настойчиво подталкивает оставшиеся (в большом количестве, они же пиздец калорийные) к Хёнджину. Хёнджин подцепляет одно очевидно из вежливости, но мнет в пальцах и бурчит "Ага, спасибо". Из-за того, что его подбородок поставлен на прижатые к груди колени, выходит невнятно.

Феликс отнимает пирожное и тычет им Хёнджину прямо в губы.

— Ешь. Если у тебя не будет завтра мотивации идти в зал, я буду ныть все утро.

— Испугал пиздец, — Хёнджин пытается выговорить это, почти не размыкая губ, но Феликс все-таки аж за зубы что-то пропихивает, судя по сдавшемуся Хёнджину, открывшемуся рту и страдальчески заломленным бровям.

В кои-то веки на Чана никто не обращает внимания. Все свои, даже приглашенные в украшенную просторную гостиную +1 — доверенные. Чан не вызывает бурных оваций каждым своим движением, хотя вокруг полно людей, и может спокойно тереться у стойки, доливая холодного в стакан. Феликс чуть ли не каждому на вечеринке предложил лично приготовленные брауни, но именно Хёнджин получил особую настойчивость, выглядя потухшим и унылым.

— С твоей аудиторией должно быть не так сложно вернуть охваты, — Феликс кивает на это осторожное замечание от Рисабэ.

— Сам факт уже... ну, расстраивает? — у Хёнджина, всё-таки умявшего брауни, в уголке губ остаются крошки. Кажется, Чан сильно пялится, пока прислушивается, Хёнджин машет ему рукой, здороваясь, а следом и остальные двое оборачиваются, приветствуя один улыбкой, другая вежливым низким кивком. Но возвращаются к разговору. Пирожные не всучивают, это так привычно, Чан бы не задумался о такой мелкой разнице, если бы не сравнил сейчас, как Хёнджина мучают сладким. Тот, впрочем, уже и для вида почти не сопротивляется — выпечка замечательно вкусная. И с ней во рту, прикрывшись длинными пальцами, он продолжает:

— Ты можешь себе представить такое с твоим аккаунтом?

— Он же рабочий? — Рисабэ уточняет, и ей отвечают кивком.

— К нему "подозрительная активность" не приклеится, хоть ты что делай.

— И с него не получится "хоть что".

— Каверденсы тоже не "хоть что".

Феликс отставляет пирожные и тянется в свой карман, Рисабэ предусмотрительно подает ему салфетки. Но Феликс качает головой и достает свои, немного потерявшись в свободных карго. Хёнджин тоже просит передать именно феликсовы, и тщательно протирает пальцы, а во фронталке проверяет, не осталось ли чего на лице. "Бесстыжая красота осталась", думает отстраненно и, может, хотел бы спиздануть Чан, но незачем отвлекать их от разговора на равных. Пока он просто в поле зрения — обычное дело, лидер присутствует где-то недалеко, всегда присматривает за подопечными. Если вмешается, тон сменится на менее фамильярный, а зачем?

Чан мешать не собирается, занимает высокий барный стул, когда к нему подходят пара девушек из стаффа, чтобы извиниться за ранний уход. Не такой уж и ранний, празднование уже прошло кульминацию с час назад, поздравления позади. Скоро основная масса приглашенных тоже начнет рассасываться.

Он снова прислушивается к разговору, теперь чуть менее различимому из-за расстояния, но — приближающемуся?

К стойке подбирается Хёнджин: плюхается на стул напротив и оглядывает импровизированный бар, выискивая что-то. Феликс тоже тут, обнимает Хёнджина со спины, из-за стула и разницы в росте получается, что руки его скрещены на животе, а лицо, наверное, где-то у лопаток Хёнджинни. Рисабэ они по пути потеряли; Чана снова отвлекают — Сынмин крадет Минхо (непередаваемое лицо человека, желающего растечься по ближайшей поверхности и никуда-никуда не идти), им тоже пора. Не заберут ли в нагрузку Йени, который сегодня присасывался к пуншу, — Чан спрашивает, и этим сразу вызывается заняться Феликс; на великодушное чудо всегда можно положиться. Солнечный ребенок.

Парни продолжают, когда Хёнджин кладет глаз на тот же коктейль, что Чан.

— Стафф бы не позволил тебе снимать такие тренды.

— Little spicy content, эй, без обнаженки. Мне тебя с тверком за миллиард просмотров не переплюнуть. А то видео со стриптизом? Ёнбокки, если Ёсанни может себе такое позволить...

— В KQ много всего можно себе позволить.

Чан сам бы себе не смог объяснить, да и не задается вопросом, зачем носком кроссовка мягко пинает Хёнджину ногу. Зачем ведет по лодыжке долгим прикосновением. Странный такой жест поддержки. Хёнджин смотрит из-под опущенных ресниц и откидывается назад, доверяя Феликсу держать вес широкой спины.

— Ты бы перешел к ним?

— Только контракт обновили, calm do! Новый получше, чем их, кстати.

Чан подает голос, подтверждая:

— Если Феликс теперь станцует твое последнее хорео, JYP слова не скажет и отменит в тиктоке сами алгоритмы, — Чан вроде догадался о теме разговора. Ему в ленту видео Хёнджина не попадались несколько дней, а эта attention queen поддерживает актив, как не каждый айдол сподобляется.

Хёнджин фыркает:

— Так то звезда трендов Ёнбокки, — запрокидывает голову, и Феликс зарывается носом в его волосы над ухом — теперь их объятия видны, как в объективе, идеальный кадр был бы для шипперских подборок. — Любимчик всея JYP и JYP- оппа лично.

Чана греет мысль, что Феликсу комфортны объятия вне сцены спустя столько лет мизофобной неловкости. Теперь Феликс предлагает пирожные с общего блюда окружающим и касается чужой кожи без напряжения мышц шеи и сведенной челюсти, лицом зарывается в русые пряди.

Хёнджин отпустил длину, и после того приключения с почти что обриванием затылка стрижется как каждый второй честный гражданин Южной Кореи, с челкой и висками. Идет ему настолько сильно, что он кажется изобретателем этой прически, а все остальные — жалкими подражателями. Впрочем, а что Хван Хёнджину не идет?

Чан долгие месяцы нет-нет да наблюдает обновление его стиля; как будто замечает чаще, чем очередной окрас волос у своей нынешней пассии (в его оправдание, с Хёнджинни они вместе работают, с Кит куда реже встречаются. И без обязательств).

Что Чану сердце не греет, так это нога, которой он касался: ее Хёнджин поджимает под себя.

— Ты бы был любимчиком, lil princess, — Феликс делает эту свою флиртующую штуку голосом. Кажется, пол от такого тембра вибрирует, но Хёнджин все равно вибрирует сильнее — вздрагивает, отшатывается. Грудью прижимается к столешнице, канючит:

— Блять, прекрати!

— JYP- оппа носил бы тебя на руках, потому что я бы спихнул на тебя эту напасть целиком, — Феликс смеется все так же низко. Чан бы с большей частью мира задно не верил до конца в любовь солнечного ребенка к нежным и ненавязчивым издевательствам, если бы не жил с ним семь лет в одном wolfgang-е и не выл одно и то же на сцене, в гримерке, в зале. Феликса фанаты раздирают на теории; ангел он, благословивший землю своей добротой, или тайный пожиратель младенцев. Does he bite? No, but he can hurt you in other ways. Его another way заставляет мемберов и прочих случайных жертв шарахаться от специфических выражений любви; Хёнджин мотает головой, когда со спины снова обнимают:

— Ты беспроблемный, Бокки, поэтому тебя на руках носят. Хоть один скандал со своим участием назови?

Конечно, беспроблемный, — Чан отхлебывает напиток, перекатывает в пальцах браслет, — в предебюте во все дыры поимели критикой, в дебюте стафф чуть не в железную деву его упихивал.

То, как с ним сам Чан обращался... Он не уверен, что Феликс сможет когда-нибудь не только понять его, но и искренне простить.

Воспитали.

— Фанкол с педофилией? — парни синхронно ухмыляются и качают головами. Чан помнит историю смутно, потому что не запомнишь всех мелких бурлений среди стэй. Для этого есть стервятники из коммуникаций, пережевывающие его группу с костями все эти годы. Педофилия? Что?

— Ты знаешь, подо что бы копали обо мне. Волна в 21-м году? Я бы вылетел с волчьим билетом.

— Или нет. Или бы компания отстояла, были же в основном ресты?... fuck, okey. Зачем я с тобой спорю.

— Или да, но за кого в итоге выиграли иски? У кого карьера после этого не пострадала? — по Хёнджину очень заметно, как он из воплощения досады превращается в чистую желчь. Пагубное влияние Феликса, однозначно. — Я куда проблемнее и куда сомнительнее, чем ты, Saint Lixie.

— Сменим тему?

— Да.

— Хм, — Феликс облокачивается на стойку рядом и смотрит на просторную гостиную. Полупустую уже (прощаясь, их близкие знакомые предусмотрительно решают не беспокоить Чана, пока он присутствует при чужой беседе; Хани и Чанбин-а куда доброжелательнее). С дивана Феликсу салютуют алкоголем Йени и пара статистов, Феликс улыбается им и машет в ответ. Поддатые все трое, нужно будет сориентироваться, кем кого нагружать.

— Статьи говорят чистить видео и выжидать, а потом пытаться загружать что-то, что будет отличаться от предыдущего контента, тогда жалоба не перекинется на "похожие".

— И?

— Я не собираюсь переходить на мейкап-туториалы. На спидпеинты тоже.

— Может, снимать с других ракурсов?

— Я этот ракурс подбирал полгода!

— Может, программа считала тебя, как спамера? — Феликс участливо смотрит в грустное лицо, но взгляд не ловит, потому что Хёнджинни окончательно сникает и утыкается в собственные ладони.

— Может. Может, я не знаю, почему это меня вообще так задело, ладно?

Чан обхватывает запястье Хёнджина бережно, не пытаясь отнять от лица:

— Ты на раскрутку сколько потратил, года полтора? — по выпуклой венке скользит большим пальцем, и это такая мелкая, но такая интимная ласка; постороннего отчужденный Бан Чан бы никогда не коснулся так, это хорошо знают близкие ( Феликсу лучше бы прекратить пялиться. Да, лучше вот так, правильно, отвернуться. Улыбаться компании сонбэ, отчаливающей в приподнятом и шумном настроении ).

— Полтора, — Хёнджин глухо подтверждает.

— Прости, если говорю очевидные вещи, но терять результаты дела, в которое ты столько вложил? Это нормально. Переживать.

— Это очевидные... Выйду покурить, знаешь, — Хёнджин открывает лицо, но оно абсолютно бесстрастное, что с его неровным голосом совсем не вяжется. Хёнджин всё-таки профессионал.

Чан знает, что их с мемберами оговорки о неслучившемся дебюте Хёнджину поперек горла. Но парни разделяют с лидером многое, и едва заметную тоску о несбывшемся тоже. Неуловимое ощущение возникает иногда — у Минхо, у Чанбина тоже, Чан видел — что с их бэкденсом группа кажется более полной. С парнями из бэка. С Хёнджином из бэка.

Поэтому даже неофициально отмечают они такой большой компанией: вместе.

— Я с тобой выйду.

Хёнджин фыркает, но соскальзывает из-за стойки не отнимая у Чана руки. И Чан свою не разжимает тоже.

Целых четыре секунды по внутренним часам, потому что потом их ловит менеджер, уточняя, не забрать ли заодно с Йени Феликса — до их общежития рукой подать, но. Феликс тут же берется организовывать отправление всех троих приятелей под градусом, а Чан, в котором пробуждается ответственность, обходит все общежитие в поисках заблудших душ, которые не будут в состоянии или не сообразят убраться восвояси в ближайшие полчаса.

Когда он не обнаруживает случайных тел нигде кроме обозначенных для гостей кухни-зала-уборной, Хёнджина внутри квартиры, конечно, нет.

Чан знает, что ближайшее отведенное для курения место через дорогу от парадной, потому что у себя в общаге он не терпит даже испарители от особенно нагло повзрослевших морд.

Хёнджина он там и находит, со сброшенным с плеч на локти бомбером и в сером едком облаке, которое не успевает отфильтровываться кабинкой.

— Твоя общага всё-таки не рассчитана на такую ораву?

— Новая будет меньше. Но всего на двоих.

— М-м? — их диалог получается нелепо приглушенным, потому что в дымную коробку Чан не суется, а Хёнджин от вытяжки не отходит. И дверь притворена.

— Скоро будем разъезжаться по двое по квартирам.

— Будешь жить один?

— Нет, с малышом Чонином.

Хёнджин хмыкает:

— Это ты так его отучать от всяких гадостей будешь?

— Сделаю все возможное, — Чан разводит руки в стороны и улыбается. — Буду подавать хороший пример. Феликс будет пилить мозги Сынминни.

— Вокал-рача с никотиновой зависимостью. Подгнило что-то в Датском королевстве...

Нечестно, что Хёнджин подъебывает его по настолько щепетильной теме, а Чану все равно хочется улыбаться. Еще шире. И прислониться плечом к стеклу, и вглядеться в нечеткий силуэт.

Вокруг почти никого, кроме покидающих их общежитие коллег, приятелей, друзей — всех, с кем Stray Kids захотели вместе отметить семилетний успех и надежду на продолжение в том же духе еще долгие годы. Ночь поздняя, видно где-то у поворота асфальта парочку случайных прохожих, ползущие по району тихо-тихо авто. Бинни кивает ему, провожая до такси Черён, за ними тянется живописная процессия из менеджера и нетрезвых утят: Чонина, его ребят, которых Чан обязательно запомнит по именам, когда они с Йени съедутся, пары крошечных девушек-стилисток, одного аджосси из охраны, к которому испытывает необъяснимую особую привязанность Хан; позади компанию страхует Феликс. Чан делает себе пометку, что нужно будет как-нибудь на днях угостить Феликса ужином.

Хёнджин высовывается по плечи из-за двери, чтобы помахать кому-то, Чан закашливается от выбравшегося наружу дыма и не может рассмотреть, кому.

— Прости, прости! — Хёнджин прячется обратно в кабинку, а Чан на несколько секунд отходит в сторону, чтобы продышаться. — Злишься?

Хёнджин, без сигареты и былой понурости на лице, тревожно заглядывает в лицо, искривленное от отвращения.

— Хён? — Хёнджин протягивает ему упаковку влажных салфеток, и Чан пользуется возможностью прокашляться и высморкаться.

— Ты маньяк-отравитель.

— 호의가 계속되면 권리인 줄 아네 toxic, — Хёнджин зачитывает тут же с ебнутенькой ухмылкой, —이러니 돌warning, maniac!

— Торжественно посвящаю в рэпе-

— 나사 빠진 것처럼 미쳐, maniac! — такое у него хулиганское лицо, Чан закатывает глаза.

— Нет, я не злюсь.

Хёнджин хлопает в ладоши:

— Клянусь отныне и во веки травить только себя!

— ...и себя не надо?

Чана игнорируют. И ему ничего не остается, кроме как прислониться спиной к прозрачной стенке и уставиться в небо, ожидая, пока Хёнджин спалит еще одну сигарету. Телефон с собой он не захватил. Наверное, из-за этого просочившийся откуда-то из-под крыши на улицу полупрозрачный дым кажется красивым на фоне тусклого неба.

— Не злишься?

— Нет, не злюсь?

— Ладно.

У Хёнджина голос неуверенный, снова. Он, наверное, не про кашель Чана только что спросил; если бы это был вопрос про дурную привычку курить в целом, Чан бы ответил так же. Не искренне, — конечно, он против. Но несколько месяцев длящаяся тихая война с новым пристрастием Сынминни к электронным сигаретам и с попустительством этому Лино подсунули Чану под нос неприятную новость, которую он все пытается игнорировать: не все стороны жизней окружающих ему подвластны. Не везде стоит соваться, Сынмин — ощутимый пинок ему под самомнение.

"А что ты сделаешь, Чан-хён?" Чан не может придумать ничего умнее, чем "ты же знаешь о вреде для горла?", и получить "ну да. Но это не твое дело." Вообще-то это его дело. Вредящие своему здоровью не в профессиональном ключе мемберы — это его ответственность. И все же Чан в этот раз правда не может придумать управу на упрямого парня. Сынмин просто смотрит на него безразличным взглядом, если поднять тему, и Чана просто разрывает факт, что парни могут вот так просто в важных вещах его не слушаться. Чан не был готов к такому, потому что с самого начала у них было уложено, что в действительно важных вопросах — примутся аргументы каждого, но последнее слово за лидером. Он несет за всех ответственность, все ему доверяют.

Сынмин знает, что Чан прав, заботясь о нем, запрещая курить сладкую жижу, но он кладет на это хер. Он просто хочет. На работе — надежный донсэн, но, выходя из профессионального мода, перевоплощается в последнего засранца. Чан даже за грудки его поднял в один плохой очень нехороший день, "мы всегда на работе". Тогда как-то резко осозналось, что Сынмин выше. И словами его тоже не убедить — все как о стенку.

Чонину хотя бы хватает совести не мозолить глаза своими электронками.

В Датском королевстве действительно не все так гладко.

— Все, пойдем, жарко ужасно.

От бомбера Хёнджина теперь будет пасти за версту. Чего Чан не понимает, так это пристрастия к такой отвратительно крепкой и вонючей марке. Запах клеится к одежде, к волосам, и если Хёнджину не нужно на репетицию или выступление, он противотабачными спреями пренебрегает. Зубы у него настолько белые, что Чан готов приличную сумму ставить: виниры.

— Правда не злюсь, — Чан задевает его руку своей, прежде чем затормозить от оклика по имени.

Бинни настигает их резко, морщится от запаха, Хёнджин улыбается виновато и разводит руками.

— Если утром брауни Феликса таинственным образом, — с серьезным видом оповещает их Бинни, — куда-то денутся, мы все сделаем вид, что насладились шедевром сполна.

Чан и Хёнджин так же серьезно кивают в ответ. Сговор закреплен.

— Джинни? Ты домой когда?

— Когда спасу часть несчастных пирожных от жестокой расправы.

Чан заявляет:

— Переночует у нас, — Хёнджин смотрит круглыми глазами на такие беспредел и деспотию. Чан пожимает плечами, объясняясь неоднозначным, — есть, о чем поболтать.

Хёнджин брауни сметает так, будто при Феликсе их не избегал, как чумы.

Как чумы его избегает Джисон, который с Хёнджином синхронно кривит недовольную мину и шагает от стола в сторону — да, да, театр непримиримых врагов, все помнят. Хани, не отрываясь надолго от какого-то видео-звонка (или эфира?), тащит в свою комнату Чанбина, по пути и его тыкая носом в смартфон; Чанбин улыбается увиденному, как утру в выходной.

За ними дверь захлопнуться не успевает, как Чан слышит глухой шлепок чего-то твердого об пол под стойкой, которую они снова заняли. В голове вспыхивает догадка: кед, потому что пальцы ноги, которые касаются его голени, обнажены.

— Все ушли?

Хёнджин пожимает плечами и все так же без рук стаскивает с себя другой кед. Болтает ногой, слегка ту же голень пиная.

Чан хмурится и ногу убирает, отчего Хёнджин вздыхает:

— Все, все ушли.

Хван Хёнджин может по праву соревноваться с Феликсом за звание ублюдка с самым ангельским личиком. Он строит такой невинный вид, будто совсем не мстит подстольным флиртом за недавний осторожный намек.

Это месть подлая, учитывая строго исполнявшуюся восемь месяцев договоренность. "Мы не будем спать вместе", — Хёнджин сказал, как отрезал, и вот, где они снова. Хван Хёнджин, полностью уверенный в своей безнаказанности. Бан Кристофер Чан, в смятенных чувствах. Между ними — некоторое неудобство в паху, на который аккуратно наступают пальцами.

Ты серьезно? — хочет Чан спросить самого себя. Так быстро встать? Сейчас? С ним? От такой мелочи?

Оправдания, что секс был давно, у него нет, он из квартиры Кит не выбирался два дня, вот только что на празднование вернулся. Все дела, отдых перед объявлением на весь свет чудных новостей о контракте, сопряженными с этим мероприятиями.

Широкие свободные штаны вообще не помогают замаскировать заинтересованность.

Это всего лишь третий — уже третий — раз, когда у Хёнджина настроение , но Чан начинает склоняться к мысли, что среди причин, которые ему не понять, имеет место быть некоторая фиксация на его члене. На внушительных бицепсах Чанбина Хёнджин повисал тоже, к спине Чонина лип тоже, тут Чан не единственная жертва. Но его без прелюдий хватают за член; Чан полагает, что такого отношения не любой парень удостаивается наедине, окей, он надеется. Джинни жмурится озорными щелочками, опирается локтями в стол, без реверансов ступнями мнет упругий рельеф.

Чан ссаживается чуть пониже, прислушивается — в комнате Хана явно что-то замышляют, даже для их звукоизоляции подозрительно тихо. А Хван чтоб его Хёнджин берет еще брауни, надкусывает, плавно ведет по складкам ткани вверх-вниз .

— Детка.

Хёнджин пережевывает сладкое, оно остаётся на полных губах темной глазурью. Голос Чана падает ниже.

— Детка.

Хёнджин игнорирует обращение (если у него и покраснели уши, за волосами этого не видно), но его ноги настойчивее обхватывают член, изловчившись прямо сквозь ткань обнять в кольцо.

— Babe.

— Фу. У меня есть имя, хён.

— Когда я называл тебя по имени, ты меня отталкивал.

— М-м.

Чан хватает Хёнджина за запястье, мешая укусить снова, и от внезапности одна ступня с члена соскальзывает.

— У тебя настроение .

— Да.

— Восемь месяцев, детка. И теперь ты в настроении. Используешь меня, чтобы расслабиться.

Хёнджин улыбается, сморщив нос. Но превращается в обиженную принцессу, как только Чан грубо сжимает его лодыжку, не позволяя дальше безобразничать.

— Или мы продолжаем нормально, или ты идешь нахуй.

Возмущение на очаровательном лице расцветает пунцовым бутоном. Это резко. Если Хёнджин с таким поведением не ожидал грубости, то вот ему сюрприз. Чан отодвигает его ногу от себя после нескольких секунд молчания, это почему-то срабатывает, как аргумент.

— Детка?

Хёнджин кивает, дернув щекой.

— В мою комнату.

Доводка у дверей их общаги неторопливая, не успевает проем полностью замкнуться, как Хёнджин уже оказывается к стене придавлен, обнаженная длинная шея — голова запрокинута, он дышит мелко после удара — щекочет Чану нервы. У него нет привычки оставлять следы, но это не значит, что и желания такого у него нет.

У обоих штаны поддаются без лишнего сопротивления. Чан его обнаженного еще не видел, не увидит, пока не оторвется от полубессознательных рывков бедер в бедра — сухо и горячо, под его ртом напряженные мышцы шеи, в его руках чужой член, который до полной твердости приходится чувственно прокатить ладонью несколько раз. У Хёнджина лицо становится красным и горячим, он так сильно сжимает челюсти; Чан ослабляет тесный обхват, выдыхает под ухо, тоже алое от притока крови "громче, не молчи". Жарко, неуклюже. Хёнджин как-то умудрился найти к нему подход с первого раза, а вот Чан немного в растерянности, чем Хёнджина приятно впечатлить (пока что кроме сухой эрекции признаков удовольствия никаких).

На пробу прижимает теснее к себе за талию, легкие синяки - на бока под ребрами, пока кадык дергается, а Хёнджин дышит шумно сквозь стиснутые зубы. Чан не сможет повторить подвиг Хёнджина с отсосом в первый же раз (хотя такие принципиальные для него презервативы наконец под рукой) просто по причине нулевого опыта и сильного рвотного рефлекса. Чан больше времени будет пытаться справиться с организмом, чем уделять Хёнджину.

Хёнджин отталкивает его и даже умудряется не запутаться в спущенных штанах, пока пятится к кровати — просто их сбрасывает. Снова отнимает инициативу, снова Чан ведется, потому что это выходит естественно. Снова сдается его желанию, когда оказывается затащен сверху.

...так видеть его реакцию на прикосновения проще. И так он громче — даже чересчур, едва Чан касается дыханием крыльев ребер, вдохновленно прижимается губами, кожа солоноватая, и пиздец.

Пиздец у него хватка сильная, — Чан дергается, когда ему чуть клок волос не выдирают. Это не стон даже, у Хёнджина из горла вырывается что-то скрежещущее и тонкое. Язык неряшливо соскальзывает ниже по животу, но оторваться приходится, чтобы поспешно соскрести майку. Блядские губы, Чану кажется, у него зрачки порвутся в попытке охватить все от поджатых пальцев ног до пресса, покачивающегося из-за сбитого поверхностного дыхания; от аккуратного глубокого пупка до мокрого будто в лихорадке лба.

Пиздец. Пиздец он громкий, если ему не давать воли и не позволять отвлекаться от прикосновений.

Чан встряхивает головой, чтобы собраться, и его худи тоже в постели лишняя. Производится натуральный обмен, нет — одежде, да — ленте в три презерватива из внутреннего кармана сумки. Пока Чан сосредоточенно надрывает первый, раскатывает по себе, надрывает второй, Хёнджин прячет лицо локтем.

Будь они одни, насколько Хёнджин был бы громче?

— Детка, давай в следующий раз на тебя настроение накатит не настолько внезапно?

Хёнджин отнимает от лица руку, чтобы выразительно посмотреть в ответ.

Чан пожимает плечами, — он просто предложил, как удобнее, — ведет ладонью по бедру, и чувствует мурашки, которые вызывает этим простым действием. Латекс, обхвативший Хёнджина тесно, тоже виноват в дрожании и шумных вздохах (но и кулак вокруг играет роль).

— Следующий раз, — Чан обещает, придавливая его к постели голосом, голодным взглядом, всем весом, и накрывает чужой рот ладонью, — это не вопрос, Хёнджинни.

Между пальцами от его фырканья щекотно.

Чан нажимает сильнее.

Хёнджин подбрасывает бедра вверх, высоко — нет необходимости, Чан вплотную к нему (кто бы раньше ему сказал, что трение члена о член между животами будет горячить сильнее, чем о теплые складки женского белья). Ногти, короткие и тупые, спину не щадят совсем, и тем жаднее царапаются, чем больше Чан находит уязвимых мест.

Хёнджин, кажется, с трудом сдерживается, чтобы не вцепиться зубами намертво — Чан танцор, и он танцор, травмы недопустимы, и губы не искусать до крови без последствий, и от ткани подушки челюсти может ноюще свести (перебьет все приятные ощущения, Чан не для того старается). К глухому сожалению, Чан даже ладонью полноценно заткнуть его рот не может; но накрытыми ртом и носом Хёнджин всхлипывает невнятнее.

Конечно, звукоизоляция в этой квартире — не пустой звук, но самый неразличимый вздох их, заведенных, оглушает.

Чан пожирает его легкое удушье глазами и сглатывает мысль спустить ладонь ниже, под подбородок, чтобы его надсаженный вибрирующий голос охрип .

Пары секунд, когда Хёнджин все-таки в запястье ему взгрызается, выплескиваясь, хватает, чтобы пройти все стадии до принятия: завтра в зале Чан руку бережет. Хорек бешеный, едва кусок мяса не вырвал; за это ему прямо по губам в посторгазменной судороге шлепает тяжело головкой. Должно было быть унизительно, но Чан, так варварски нависший над ним, видит снизу блаженство, выпачканное в подсохшей смазке. Хёнджин жмурится и пытается вывернуть голову так, чтобы губы и язык член задевали как можно больше.

В итоге лицо Хёнджина все равно выглядит качественно выебанным, хотя Чан прерывался, искал презервативы именно чтобы ничего не заляпать и не оставить следов.

Прокушенная кровящая нижняя губа у одного, сухие разводы от пота и силикона на щеках; пострадавшее запястье другого, аккуратность? Что это, они впервые слышат.

Хёнджин сует нос в прикроватный столик без спросу, Чан недовольно вздыхает, но не предпринимает ровным счетом ничего, пока кусачему засранцу так неймется очищать их обоих влажными салфетками. Он лениво наблюдает, как Хёнджин хихикает существенно изменившемуся по сравнению со стояком размеру, тогда как сам ни так ни сяк не может ничем нестандартным похвастаться. Чан не эксперт, но Хёнджин симпатичный снизу. Коротко стриженый, нежно-смуглый по всему стволу — это что, родимое пятнышко? На крайней плоти? Так бывает?

Чан о пятнышке продолжает думать и когда Хёнджин возится под боком, пока в итоге не тычется влажным прохладным лицом ему в шею. Задыхается минуту спустя и отлипает: краем глаза различимо, как Хёнджин ищет свои штаны, натягивает их. Но снова, одетый, льнет близко. Чан пропускает пальцы сквозь русые волосы, и думает.

Если бы это была измена — Чан бы чувствовал себя погано, но он в жизни не состоял в отношениях с какими-либо ограничениями (с его образом жизни это не самый очевидный путь) и еще долгие годы себе ничего подобного не позволит. Уютное удовлетворение Чана не портит даже тонкая нотка табака, выскользнувшая из кармана Хёнджина — пачка смялась в длинных пальцах. Насколько движения Хёнджина выверены на сцене и в постели, и насколько неуклюжи вне их, блять, Чан почти очарован.

Блять, ладно.

Ладно .

Он очарован.

Перед внутренним взором стоит возмущенное личико Кит, которая на его уточнения перед первым свиданием "без обязательств, окей?", кажется, захотела его ударить: "только попробуй мне устроить обязательства".

Логичному Чану не найти объективных причин для прекращения их встреч, но он может просто написать ей прямо сейчас, что больше ничего не будет, и получить в ответ "окей, веселись там". Нелогичный Чан смотрит в потолок, пока Хёнджин все никак не угомонится, закидывает руку и ногу сверху; теперь половина тела оккупирована.

Курить хочет.

— Ты электронки не куришь?

— М-м, нет.

— Хорошо, — у него все равно от волос пахнет, и можно будет теперь, если придираться, пару дней находить колючий аромат на постельном белье. Но Чан белье поменяет. Презервативы не помогли, все сбилось и взмокло.

— Я хочу еще брауни.

— Иди возьми.

— Хё~ён , я хочу брауни.

— Детка, встань и возьми. Ты одет.

— А ты известный на всю Корею нудист.

Окей. Чан все-таки поднимается, но только потому, что итак собирался в ванную. В первую очередь. Потому что подкаблучник — во вторую.

— Хван не ушел? Его кеды?...

Чан даже сподобился штаны надеть перед выходом в коридор. Хану ничем не травмирует детскую психику. И был бы благодарен от всего своего мрачного лица, если бы к нему не лезли с тупыми вопросами. Хван бы далеко ушел без кед?

— Он у меня.

Хан поднимает руки и пятится:

— Уже исчезаю.

Душ не занимает много времени. Хёнджин успевает закутаться в его одеяло, как в кокон, и надуться заранее на случай, если пирожными его обделят.

Его даже ужином из доставки не обделят, но капризно корчащееся личико Чан обожает, так что молчит.

— Вставай. Не кроши на постель.

— Да я сейчас вылезу, сейчас, — Хёнджин пригрелся, потягивается, поворачивается к пирожным на столе носом.

До самого звонка от курьера он не вылезает. Чану особо работать не мешает, пыхтит там что-то с мобильным в обнимку на постели.

— Ты измазался, — Чан на своей щеке показывает, где именно.

— Я праздную, хён, отъебись.

— Опоздал с празднованием.

— Мир эту хуйню еще месяц праздновать будет, мне нельзя? Событие века, лидер-ним , верные фанатки жаждут выразить свой восторг.

С выражением лица, которое должно выражать восторг, Хёнджин приканчивает коробочку вока, и сразу же набрасывается на брауни.

— Ты фанат еды, Хёнджинни, нам никогда с этим не тягаться.

Привычка прикрывать рот, пока ест, у Хёнджина, скорее всего, выработалась рано из-за неистребимой тяги пиздеть во время приемов пищи.

— Ты это пробовал вообще? — Хёнджин поднимает шоколадное тесто выше, — я по ним фанатею дольше, чем твоя группа существует. Они со мной огонь, воду и больницу прошли.

Чан кивает с серьезным выражением лица, подцепляет лапшу палочками:

— Больницу?

— Мне их Лино-хён, и Бокки потом, таскали, когда их из шоу отстранили. Ну, и дальше тоже.

— Лино?

Хёнджин округляет глаза и частит, будто оправдываясь:

— Мы поссорились, когда он в шоу вернулся! Мирились уже когда снова свыклись. Ну, пытались.

— Хани?

— С Хани твоим мы собачимся просто так. Он мне мозг тренировками своими не ел, просто бесит. А Ёнбокки, — предваряя вопросы, — с ним невозможно поссориться.

— Спорим?

— Невозможно, если это не ты или не конченный подонок, — Хёнджин идет на попятную, смеется в кулак. — Я был за него рад, и рад сейчас, — да и он никогда не бросал меня. Так что для меня тут тоже праздник, за Ёнбокки.

Чан отставляет пустую коробку и отвинчивает крышечку с минералки.

— Поздравишь его завтра?

— Нет, я уже.

Чан поднимает брови, ожидая, пока Хёнджин подтянет колени к груди и обнимет их. Он снова в этой беспомощной позе, как будто минуты не прошло с обсуждения теневого бана в тиктоке и утешений от милой Рисабэ, как будто Феликс вот тут рядом, а Чану лучше не вмешиваться.

— Я вообще за вас праздную, за всех. За тебя. За мерзкого Хана тоже — но тебе все равно никто не поверит, понял?

Чан вдруг тяжело чувствует, как Хёнджин хочет, пытается выпихнуть из себя что-то колючее с этим слабым улыбчивым голосом.

— За всех.

Не подгонять, молчать.

— За вас, ну.

За нас?

— Восьмерых.

Чан отставляет бутылку на стол и гасит ноутбук.

— Восьмерых. За Stray Kids, ну, кто-то же должен? — не должен никто, но Хёнджин ищет оправдание. Чан перекатывает браслет на запястье, а почти голый, с розовыми синяками под ребрами, растрепанный, искусанный Хван Хёнджин сидит напротив него на его кровати. Из всех людей Хван Хёнджин первый всегда говорит, что Stray Kids — группа из семи участников, и злится, вспоминай кто-то о его болезни и выбывании из состава.

Хёнджин говорит о восьмом участнике, и Чану сейчас действительно лучше промолчать, чтобы соответствовать званию "лучшего лидера" (оно иногда — сейчас — так неподъемно). Чтобы позаботиться о Хёнджине, которого он привел сюда и сделал таким открытым и уязвимым.

— Он тоже приходил ко мне, и они так с Бокки друг друга не выносили, ты бы знал, — исповедь Хёнджина неуютно жалобная. — Абсолютно одинаково, хён, я не знаю, зачем я это рассказываю.

— Продолжай.

Чан хочет быть хотя бы хорошим лидером.

Кому бы не грубил Сынмин, от взгляда которого бы не шарахался Хан, кого бы ждал в больнице Хёнджин.

Хёнджина прорывает:

— Они друг за другом фразы повторяли. Ты не помнишь, я думаю, но дразнились они вплоть до акцента, это было уморительно. Мы смотрели эпизоды втроем сначала, Лино Уджинни чуть не задушил моей подушкой, когда он стал комментировать видео-обращение, меня потом откачивали, эти двое чуть не поседели.

В коротком смехе истерический привкус, Чан даже дышит неслышно.

— Мы с Уджин-хёном сошлись знаешь на чем? Мы никому не нравились. То есть, ну, более проблемным, чем мы, был Хан, но у него было преимущество. Он раздражающий, а мы пиздец самоуверенные, но он - еще больше, ты же у него за спиной. И мы бы с Лино, наверное, не разругались так сильно без Уджина и его издевательств о возвращении в шоу, ты не можешь себе представить, — Хёнджин вертит в пальцах сигареты, они гнутся и надламываются. Чан, блять, ненавидит запах табака. — Ли Минхо выставили из-за придирки, но он за ручку с твоим обожаемым Хани таскается, как в медовый месяц, и вы все тренируетесь вместе, и мне каждый, блять, рассказывает, как Минхо, такой молодец, такой из себя замечательный, продолжает тренироваться и не сдается. И он это так , знаешь, вбрасывает между делом. И его просто возвращают в группу. Потому что он никогда не был проблемным.

Ебучий запах сигарет, Чан отпивает минералки, и вместе со сползшей по подбородку каплей хочет содрать себе кожу лица.

— Уджин-хён его отхуесосил, Лино-хён больше не приходил. Потом вы дебютировали, и это сожрало все время. Конечно.

Поэтому Чан всегда носит браслеты — можно проворачивать из в пальцах, как бусины четок отщелкивать, и держать себя в руках.

— Уджин-хён помогал Ёнбоку с корейским, и я тоже, и Лино. Не знаю, как его теперь от самого языка не тошнит, мне месяцами казалось, его вывернет от лишнего движения век. Мы весили одинаково, только я был в интенсивной терапии с полными легкими ханахаки, а он — нет.

Браслет, как бусинки, мерный счет в голове.

— Не знаю. Это правильно ощущалось, когда в шоу сказали, что вас должно быть восемь. Что без "слабых" участников вы теряете свою полноценность, — Хёнджин вдруг хихикает в дурацкой своей манере переключать настроения по щелчку, — ненавижу старика. Он хуже матери, он всегда и во всем прав.

Чан трет лицо руками, с силой сминая одеревеневшие мимические мышцы.

— В общем, — извиняющаяся улыбка, у Чана ничего доброго и светлого внутри на нее не отзывается, — это тупо. Но я иногда скучаю по нему. По дурацким вещам. Футболу там, знаешь. По нашей зависти. Мы выкладывались изо всех сил, а Хан не вывозил, но все равно ты всегда к нему был куда снисходительнее, чем к нам, потому что он был твоим первым. Особенным. Это ужасно бесило.

— Хочешь покурить? — Чан не хочет знать, как со стороны звучит его голос; чтобы не пришла в дурную голову мысль, что его выставляют, Чан Хёнджину бросает, — давай выйдем.

Сам подхватывается с места, и бедро сводит судорогой, потому что он сидел без движения, сжатый, как пружина, все это бесконечное время.

Хёнджин появляется на кухне минуту спустя как ни в чем не бывало. Смахивает со столешницы длинный волос, вздыхает — причитает о волосах Феликса, снова павших жертвой стилистического гения.

На барном стуле кто-то аккуратно сложил темный объемный свитер, Чан его рассматривает и опознает, это в котором Феликс прибыл на празднование; днем было прохладнее. Загребущие наманикюренные пальцы тянутся, "отдам ему как раз завтра!"

— Прокуришь — расстроится.

— М-м.

Хёнджин задумчиво кивает и от свитера отстает. Бомбер на нем нравится Чану больше.

До рассвета еще долго, а кажется, будто полгода должны были за это время смениться.

Хёнджин ныряет в свою обожаемую дымную камеру.

Наверное, если не сейчас и не Хёнджину, то Чан никогда и никому больше он этом и не расскажет.

Сейчас и ему кажется уместным.

— Я не ненавижу его и не скучаю.

Хёнджин прислоняется спиной к прозрачной стенке с другой стороны, и преграда как будто мягко их вталкивает друг в друга.

— Слишком много воды с тех пор утекло, я и новости-то о нем не узнаю с тех пор, стэй и пресса перестали полоскать 20-й год. Он дебютировал, я не слушал.

Луны виден только краешек где-то на уровне 15-х этажей. Хёнджин невыразительно выдыхает, Чан знает, что слышит.

— Это странно, но подписывать новый контракт всемером было странно. Как будто мне было опять двадцать, и накануне смотра я представлял, как справлюсь и подпишу контракт. Мы все, вдевятером, пройдем отбор, снимем клип, шоу, контракт. Каждый из вас, кого я выбрал.

У Чана сохнут губы:

— Я мечтал, что справлюсь. Что буду лучшим лидером, и мои парни будут на вершине мира. Рано или поздно. Вы вместе со мной подпишете второй контракт, потом третий, — исповеди и должны сводить горло и передавливать дыхательные пути. — Я вам всем это обещал. Потом ты заболел, и я пообещал это остальным. Потом ушел Уджин, и я каждый раз обещал, детка, когда Джисон уходил на рест, когда Феликсу угрожали. Когда Йени боялся сказать, что хочет уйти из группы в соло, и все молчали об этом несколько месяцев, — Чан голосом не владеет, но это не страшнее, чем прямое признание, что он и словом своим не владеет. — Парни уйдут в армию. В 30-м году закончится контракт.

Вдруг кажется, что весь ночной буст энергии иссяк до дна. Мучительный разговор, который вылез между ними, разбрызгал ядовитый сок, обжег их обоих. Как будто они ожидали чего-то иного, тыкая в раздутый гнойник подколками и поддразниваниями.

— Я не знаю, сколько нас останется. Детка... Хватит нам на сегодня.

Чан переступает затекшими ногами, узелок на кроссовке ослабевает. Исцарапанная спина саднит, когда он нагибается поправить шнурки.

Выпрямившись, чувствует, как его обнимают за пояс прохладными руками. Хёнджин жмется тесно и сигаретами его теперь Чан провоняет насквозь. Чан поднимает руку, чтобы взъерошить ему челку:

— Детка?

Хёнджин что-то бормочет ему в шею.

Кажется, соглашается.