Когда любовь становится проклятием

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Новое Начало

Утро не наступило — оно ворвалось в комнату через мелкие щели в стенах, как нахальный грабитель забравшийся что бы что то украсть, украсть их сон. Полоса холодного, весеннего солнца, острая и жёсткая, как лезвие бритвы, легла точно на веки Эдварда. Он застонал, пытаясь укрыться в остатках сна, но свет был неумолим. Открыв один глаз, он увидел, как в золотой пыли, взметнувшейся от его движения, танцуют множество пылинок. Воздух пах пылью, потом, металлом и остатками дыма — стандартный букет ароматов спальни наёмника после тяжёлой ночи. Боль в левом предплечье напомнила о себе тупым, настойчивым гулом, будто под кожей бил крошечный, свинцовый колокол.

Рядом на соломенных тюфяках зашевелились и другие. Джон сел, потирая затекшую шею и скуля что-то невнятное про «проклятые каменные мешки». Жак уже бодрствовал — он сидел на краю своей койки, с присущей ему болезненной аккуратностью начищая пятно ржавчины на клинке своего кинжала куском пемзы и тряпицей. Роберт, юный и неугомонный, уже вовсю потягивался, и его рыжие кудри, торчащие во все стороны, казались в утренних лучах копной медной проволоки.

— Вставай, командир, — пробурчал Жак, не отрываясь от работы. — Солнце-то уже в зенит играет. Позволили себе понежиться.

Эдвард сел, с трудом подавив стон. Рука в тугой повязке висела плетью. Одеваться пришлось одной правой, что превратилось в комичное и унизительное испытание — затянуть шнуровку на штанах, надеть дублет, не задевая раненое плечо. Джон, хмыкнув, молча помог ему затянуть пряжку на портупее. Без кольчуги и шлема — их тяжесть была бы сейчас непосильна — они спустились вниз, в прохладный полумрак цокольного этажа, где в кадке с мокрым песком и маслом стояли их мечи. Скрип точильного камня о сталь стал для них утренней молитвой.

— Не знал, что эти вольные кочевники бывают такими зубастыми, — нарушил тишину Роберт, водя клинком по оселку с резким, шипящим звуком. — У них, видите ли, и луки нашлись, и стрелы с железными наконечниками. Не косами же махали.

Жак, не глядя, провёл пальцем по отточенной кромке своего кинжала, проверяя остроту.
— Кочевники? Сомнительно. Скорее, просто разбойники, обрядившиеся в пёстрые тряпки. Варвары, что пахнут дымом и воруют кур. Просто на сей раз стая оказалась крупнее и злее.

— Так и есть, — хрипло подтвердил Эдвард, пытаясь левой, негнущейся рукой придержать ножны, чтобы правой вложить в них меч. У него плохо получалось. — Организация у них была, но примитивная. Ярость , а не тактика.

— Вот же мелочь поганая, — с искренним возмущением встрял Джон, отшвыривая в сторону тупик. — Из-за одной сбежавшей девчонки — весь табор на ножи! Жаль Роджера, чуть вчера ласты не склеил, бедолага. Зацепило же здорово.

— Приносила, наверное, больше других, — предположил Роберт. — Или же одна лекарем на весь табор была. Ценную девку потеряли.

— Давайте меньше болтовни, больше дела, — резко оборвал их Эдвард, наконец-то справившись с ножнами. — Вниз. Живот подводит.

Они спустились в столовую первыми. Длинный дубовый стол, исчерченный ножами и пролитым вином, стоял пустым, но от кухни уже тянуло дымком и запахом жареного на сале хлеба. Один за другим подтягивались остальные: хмурый и бледный Роджер, опирающийся на палку, шумная ватага молодых ребят, Катрина — её лицо было отмыто от копоти и казалось удивительно юным в утреннем свете. Не хватало только одной.

— Катрина, — обратился Эдвард, когда та села напротив. — Мария ещё спит?

Девушка-воительница нахмурила брови.
— Только хотела сказать. В комнате её нет. И тюфяк не смят.

— Неужто снова в сад подрывается? — просквозил сквозь сонную одурь голос Роджера. Он ковылял к столу, опираясь на плечо товарища, лицо его было землистым от боли, но глаза блестели привычным озорством.

— Нет, — покачала головой Катрина. — Вчера поздно она говорила, что будет завязки из трав делать. Я... не дождалась, уснула. Утром её не было.

Мысль мелькнула у Эдварда мгновенно и показалась единственно верной. Не говоря ни слова, он встал, взял со стола глиняный кубок и налил в него из  кувшина того же материала слабого, мутноватого пива — не хмельного напитка, а скорее жидкого хлеба, «утреннего бодряка». Оставив остальных доедать похлёбку, он направился в сторону подсобки, что служила для девушки лазаретом.

Дверь была закрыта, Эдвард легонько потянул за ручку и она легко поддавшись движению , открылась. Луч утра, тонкий и упрямый, пробивался сквозь крошечное, замусоренное паутиной окошко под самым потолком и падал прямо на стол, разбиваясь на золотые блёстки в тёмных волосах. Мария спала. Не на тюфяке, не в кресле — она свалилась на грубый деревянный стол, подложив под голову сцепленные руки. Её лицо, повёрнутое набок, было бледным и удивительно беззащитным в забытье. Длинные ресницы отбрасывали тени на щёки, губы, обычно столь выразительные, были слегка приоткрыты. Чёрные, как смоль, волосы растрепались и растекались по столешнице, словно пролитые чернила , пряча половину её лица. Рядом, аккуратными стопками, лежали десятки готовых перевязок — узкие полоски чистого, грубого полотна, туго набитые смесью сушёных трав. Воздух пах ромашкой, полынью и человеческой усталостью.

«Спящая красавица в лазарете», — пронеслось в голове Эдварда с неожиданной для него нежностью. Он тихо подошёл, поставил кубок с пивом на стол и, после мгновения колебания, осторожно постучал костяшками пальцев по дереву рядом с её головой. Никакой реакции. Тогда он легонько, почти боязно, тронул её за плечо.

— М-м? — она издала сонный, нечленораздельный звук.

Её веки дрогнули, слипшиеся от усталости, и медленно открылись. Изумрудные глаза, туманные от сна, с трудом сфокусировались на нём. Она тяжело подняла голову, поправила сбившиеся волосы, откинув их назад дрожащей рукой.

— Доброе утро, — сказал Эдвард, и его голос, против воли, смягчился.

Мария прищурилась, морща нос, как котёнок на солнце.
— Д-доброе... доброе, — пробормотала она, голос хриплый от сна и неподвижности.

Эдвард подвинул к ней кубок.
— Всю ночь не спала? На, ободрись хоть.

Она взяла тяжёлый кубок обеими руками, сделала небольшой глоток, поморщилась от кисловатого вкуса, но затем выпила ещё.
— Да... Закончила только под четвёртый удар колокола. А сил встать и дойти до кровати... не осталось. Спасибо. Вы... уже завтракаете?

Он кивнул.
— Уже. Не волнуйся, место рядом с моим пустым не останется — я его занял.

Мария подняла на него взгляд, и в её глазах, постепенно прояснявшихся, мелькнул уже знакомый Эдварду огонёк.
— Моя компания так уж пришлась вам по душе, командор? — спросила она с лёгкой, ехидной улыбкой.

— Должен же кто-то накормить несчастного калеку с ложечки, верно? — парировал он, и угол его рта дрогнул в легкой улыбке.

Она фыркнула, но встала, немного пошатываясь, и потянулась, заставив суставы похрустеть. Они обменялись ещё парой фраз — о том, как спали другие раненые, о том, не ноет ли рука, — прежде чем направиться обратно в столовую.

Там Мария, быстро управившись с похлёбкой, с истинно материнской настойчивостью взяла ложку и стала кормить Эдварда, пока он одной правой рукой пытался разламывать хлеб. Сцена была одновременно нелепой и трогательной. Заметив, что Катрина наблюдает за ними с привычным ей каменным лицом, Мария вдруг спросила:
— Катрина, ты случайно не в курсе, какие в замке запасы? Полотна, спирта, трав?

Катрина, как раз подносившая ко рту кусок сыра, поперхнулась.
— Откуда мне знать? — откашлялась она. — Это к камергеру вопросы. Да и... — она понизила голос, — Знаю что с нашими запасами туго. После вчерашнего и того, что было, почти всё чисто. Надо пополнять.

— Тогда я к камергеру, — решительно заявила Мария, отодвигая тарелку.
Эдвард же, закончив завтрак, объявил, что спешит на аудиенцию у графа.

—————————

Для встречи граф выбрал не зал приёмов, а свои личные покои. Комната была просторной, но поражала пустотой. Гобелены на стенах потемнели от времени и сырости, единственный ковёр был вытерт до основы, а у огромного камина, в котором тлело всего два полена, стояло одно-единственное массивное кресло с высокой спинкой, похожее на трон. Филипп де Баре восседал в нём, укутанный в тот же тёмный плащ. Он казался ещё более огромным и неподвижным, чем вчера, словно часть комнаты, её мрачное ядро.

— Приветствую, капитан Эдвард Найтхолл, — его голос прозвучал глухо, без эмоций. — Что приводит вас в мои апартаменты столь ранним утром?

Эдвард склонил голову в почтительном, но не раболепном поклоне.
— Доброго утра, сир. Вы, без сомнения, в курсе вчерашних событий. Нападение было успешно отбито нами.

— Я в курсе, — отозвался граф. — Вы выполнили свою задачу. И сделали это... эффективно. — В его тоне не было ни похвалы, ни осуждения.

— Такова наша работа, — сухо согласился Эдвард. — Однако обычно сеньор, нанявший мечи, после такой стычки хотя бы появляется, дабы удостовериться в сохранности своих стен и... нужд своих защитников. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Но оставим формальности. Я пришёл просить о ресурсах. Наши клинки изрядно затупились о кости и железо вчерашних гостей. Кое-что пришло в негодность. Мы готовы вычесть стоимость из нашего итогового жалования, разумеется.

Граф медленно повернул к нему голову. Его глаза, глубоко запавшие в орбиты, казались двумя тёмными бездонными колодцами.
— Вчера ночью я... недомогал. Приступ старой болезни. Потому не смог выйти. Но будьте уверены — ваша служба не останется без внимания. — Он откинулся на спинку кресла, и складки плаща зашевелились. — Я не стану вычитать стоимость железа из вашего золота. У меня в арсенале пылится достаточно мечей, доспехов, луков. Есть даже четыре десятка никому ненужных лошадей — остатки от моего... прежнего отряда. Нет в них теперь нужды никому. Берите. Всё, что сочтёте нужным. Считайте это... авансом в счёт моей благодарности.

Эдвард замер. Щедрость была не просто неожиданной — она была даже подозрительной. Лошади, доспехи, оружие... за такую добычу сражались, убивали, шли на край света. А тут — на тебе, бери, я не жадный. Но графу говорить это Эдвард естественно не стал.
— Сир... я не знаю, что сказать. Это... безмерная щедрость.

— Не благодарности ради, а ради здравого смысла, — отмахнулся граф. — Крепкие стены нуждаются в крепких защитниках. А крепкие защитники — в крепком железе. На этом и порешим.

Они поговорили ещё несколько минут — о мелочах, о погоде, о том, как идёт оттепель. И Эдвард, покидая покои, унёс с собой странное чувство. Мария была права. В этом человеке, за его грубой, неприветливой оболочкой, сквозила не просто грубость или расчёт, а какая-то космическая, всепоглощающая опустошённость. Он отдавал сокровища не из щедрости, а потому что они больше не имели для него никакой цены.

Тем временем Мария, после долгих поисков, наконец отыскала камергера в крошечной, заставленной свитками конторке рядом с кладовой. Старик сидел за столом, склонившись над потрёпанным фолиантом учёта, и его костлявая фигура в тёмном камзоле напоминала большую, печальную старую птицу.
— Прошу прощения за беспокойство, — начала Мария, слегка кашлянув в кулак.
Камергер вздрогнул и поднял на неё воспалённые, усталые глаза.
— А, это вы... новенькая. Лекарь. Чем могу служить? Говорите быстро, дел по горло.

— Мне нужны материалы для лазарета, — чётко выговорила Мария. — Чистое полотно для бинтов. Спирт или крепкое вино для очистки ран. И травы, если есть: тысячелистник, окопник, подорожник, кора ивы, ромашка.

Камергер смерил её взглядом, полным скепсиса.
— Полотно... возможно, найдётся в кладовой старой упряжи. Поношенное, но чистое. Спирт? — Он фыркнул. — Дорогущая штука, сир де Баре жалеет его даже для собственного стола. Есть кислое вино, которое не пьёт даже челядь. На раны сойдёт? Травы... — Он провёл пальцем по странице. — Были заготовки прошлого лета. Где-то должны быть. Но это не моя забота, девушка. Моя забота — считать, а не рыться в сене.

— Это забота о тех, кто вчера кровь за эти стены проливал, — тихо, но твёрдо даже немного грубо сказала Мария. — Если их раны загноятся от грязных тряпок и сойдутся плохо, кто будет держать меч в следующий раз?

Старик замер, потом тяжело вздохнул.
— Чёрт побери... Ладно. Следуйте за мной. Но только тихо и быстро.

Он провёл её в лабиринт подсобных помещений, где пахло сыростью, старым деревом и мышами. Из глубокого сундука, скрипевшего всеми петлями, он извлек несколько рулонов грубого, но чистого холста. Из зарешечённой кладовой — два глиняных кувшина с жидкостью, от которой даже через пробку било в нос кислятиной. А потом, пошарив на верхней полке, снял несколько плотно увязанных холщовых мешочков. Мария развязала один — внутри лежали аккуратные пучки сушёных растений. Она понюхала, потёрла листок между пальцами. Тысячелистник. Качественный, правильно собранный. В другом мешке был окопник, в третьем — смесь ромашки и чего-то горького, похожего на полынь. Это было сокровище.

— Спасибо вам, — искренне сказала она, прижимая свёртки к груди.
— Не за что, — буркнул камергер, уже отворачиваясь к своим книгам. — Только, ради всего святого, не устраивайте тут больницу. Мне потом отчитываться.

К вечеру в главном дворе замка творилось невиданное. По приказу камергера несколько слуг, кряхтя и потея, выкатили из тёмного арсенала несколько тележек, гружёных железом. Там были мечи — разные: длинные рыцарские, покороче, с широким лезвием, даже пара изящных рапир. Были луки, тугой ивовый и компактные арбалеты с железными стременами. Были стёганые дублеты, кольчужные рубахи, нагрудники, поножи. Всё пыльное, местами со следами ржавчины, но в целом — в добротном, боеспособном состоянии.

Отряд, как один, замер в немом изумлении. Потом грянул восторженный рёв. Ребята, забыв про усталость и раны, кинулись к телегам, как дети к рождественским подаркам. Роджер, прихрамывая, поднял над головой тяжёлый двуручный меч и зарычал от восторга. Жак с профессиональным видом осматривал натяжение тетивы на арбалете. Даже суровая Катрина не удержалась — она примерила  держать в руках лёгкую, но прочную рапиру и, поймав отражение своих глаз в полированной стали, едва заметно улыбнулась.

— А броню тяжелую выносите сами, — прокричал камергер, перекрывая шум. — Мне стариковскую спину не надрывать!

Это было общее дело. Работа кипела: здоровые помогали раненым, Эдвард с одной рукой командовал процессом, а Мария, отложив свои травы, помогала сортировать доспехи по размеру. Звон железа, смех, одобрительные возгласы — двор ожил, как муравейник.

Апофеозом стал вывод лошадей. Конюх, тщедушный старичок, вывел из тёмных стойл сначала десять, потом ещё десять, потом двадцать животных. Это были не рыцарские дестриэ, но крепкие, выносливые кони упряжного и верхового склада — гнедые, вороные, серые в яблоках. Они фыркали, брыкались, пугаясь непривычной суеты, но в их глазах горел огонь, а мышцы играли под гладкой кожей. Сорок голов. Целое богатство на ходу. Для отряда, привыкшего передвигаться пешком, это была эволюция.

В следующие часы замок напоминал переполошившийся улей. Кузнец, оказавшийся среди слуг, раздул горн в старой кузнице и тут же принялся править лезвия и чинить сломанные крепления доспехов. Ребята натирали металл песком и маслом, подгоняли ремни, хвастались друг перед другом обновками. Отряд преображался на глазах. Из сборища пеших наёмников в поношенной амуниции они превращались в серьёзную, хорошо экипированную силу. Исчезла прежняя, чуть обносившаяся бедность; появилась боевая солидность и уверенность, что светилась в глазах каждого.

Мария же устроила свою маленькую революцию в подсобке. Разложив на столе новые запасы, она чувствовала себя алхимиком, получившим доступ к секретным рецептам. Новые запасы травы открывали новые возможности: кора ивы для жаропонижающего отвара, особая разновидность подорожника с более мощными ранозаживляющими свойствами. Она смешивала, растирала в каменной ступке, нюхала, пробовала на вкус. Это было её царство, и она правила в нём с тихой, сосредоточенной властью.

Вечерний ужин в тот день был не просто трапезой — это был пир. Поварихи, вдохновлённые щедростью графа (или просто напуганные камергером), выложились на полную: на столах дымились целые жареные куры в душистом травами жиру, груды отварной картошки с луком, свежий, ещё тёплый хлеб и даже несколько кувшинов добротного, не кислого вина. Атмосфера была праздничной, шумной, полной братского плеска.

После еды, когда животы были полны, а настроение приподнято, Роджер снова вытащил свою затертую колоду карт из тряпицы. За одним из столов собралась компания: он сам, Жак, Джон, Роберт и пара других парней. Пошли в ход кости и шашки, вырезанные кем-то из обломка дерева. Стояли споры, взрывы смеха, звон медяков, переходящих из рук в руки. Жак, с его холодным расчётом, быстро обыграл всех в шашки, а Роджер с невероятным везением тащил одну выигрышную карту за другой, пока его противники не начали подозревать жульничество, но беззлобно.

Эдвард наблюдал за этим из своего угла, отхлёбывая вино. Его рука ныла меньше. К нему подсела Мария, принесшая ему ещё одну чашку своего «целебного» отвара — на сей раз с мёдом, чтобы перебить горечь.
— Ну как, командор, нравится вид вашей обновлённой армии? — спросила она, кивая в сторону галдящих солдат.
— Армия... громко сказано, — усмехнулся он. — Но отряд... да. Выглядим теперь как следует. Почти как те самые баронские войска, что нас обычно гоняют.
— А что вы думаете о нашем щедром покровителе? — понизила она голос. — Дарёному коню...
— ...в зубы не смотрят, — закончил он. — Но я смотрю. И вижу не щедрость, а... равнодушие. Ему эти доспехи, эти мечи, эти кони — всё равно что пыль. Он раздаёт прах прошлого.
— Прах прошлого, который может стать будущим для вас, — заметила Мария.
— Возможно, — согласился Эдвард. Он помолчал, глядя на её профиль в свете свечей. — А ты? Довольна своими трофеями?
Её глаза загорелись.
— О, да! Этот вид подорожникк... я слышала о ней, но никогда не видела. И окопник — такого качества! Я сегодня уже новую мазь приготовила, гораздо эффективнее. Завтра попробую на Роджере, если он, конечно, снова не напорется на кого-нибудь.
Они тихо рассмеялись. На миг напряжение последних дней, тень вчерашней битвы, странность графа — всё отступило. Были просто двое людей, сидящих в тёплой, шумной комнате, среди своих.

Позже, когда карты были сложены, а кости убраны, отряд стал расходиться. Но сон не шёл. В спальнях ещё долго слышался гул негромких разговоров, смех, звон монет — кто-то ещё делился впечатлениями, кто-то проигрывал последние гроши. За стенами замка стояла тихая, почти неестественная ночь. Ни шороха, ни огонька в лесу. Было ощущение затишья перед бурей, но буря, казалось, отложила свои планы.

Граф любовался светом что исходил из окон и слушал голоса и гулы, кажется сегодня он чувствовал себя как нельзя лучше.. Этот шум замка напоминал ему о былых днях.

Эдвард, стоя на посту у ворот с Робертом, смотрел в чёрную глазницу леса. Рука под повязкой слабо пульсировала.
— Тишина, — сказал Роберт.
— Да, — ответил Эдвард. — Слишком тихо.
Но для этой ночи этой тишины было достаточно. За их спинами, в замке, спали уставшие, но сытые и лучше вооружённые люди. В лазарете лежали пахучие связки трав, готовые стать исцелением. А в конюшне мирно пофыркивали сорок лошадей — обещание скорости, силы и новых горизонтов. Одинокий Замок пережил нападение , а отряд получил нежданные дары. Что будет дальше — знали только звёзды, холодно мерцавшие в весеннем небе сквозь разрывы в облаках. Но сегодня, в эту ночь, крепость на утёсе была не одинока. Она была полна жизни. И это было главным.