Когда любовь становится проклятием

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. голоса у костра

Утро в Одиноком Замке начиналось с ритуалов, столь же устоявшихся, как течение реки внизу у подножья утёса. Тяжёлые дубовые ставни со скрипом откидывались, впуская в каменные мешки комнат неяркий, но настойчивый свет. Воздух, ещё ночной и сырой, постепенно смешивался с запахами просыпающейся жизни: дымом от разожжённых в кухне очагов, запахом тёплого хлеба и влажной шерсти от сохнувших у каминов плащей. Отряд «НайтХолл» просыпался не единым организмом, а как скопление отдельных существ, каждое со своими привычками. Кто-то, как Роджер, вставал с грохотом и немедленной руганью на весь мир. Кто-то, как Жак, открывал глаза ровно за минуту до сигнального свистка и лежал, методично планируя день. Кто-то, как молодой Роберт, ещё пялился в потолок, пытаясь поймать обрывки ускользающих снов.

В небольшой комнатке под крышей, которую делили Мария и Катрина, утро было делом тихим и практичным. Девушка-воительница уже сидела на краю своей койки, начиная до блеска стальной воротник своей кольчуги куском грубой ткани и песком. Мария, проснувшись позже, с наслаждением потянулась, чувствуя, как каждое утро её тело всё меньше напоминает о жизни в вечном страхе, а всё больше — о жизни в безопасности.

— Сегодня будет жарко, — без предисловий констатировала Катрина, не отрываясь от работы. Она кивнула в сторону маленького оконца, где небо было не свинцовым, а молочно-голубым, без единого облака. — Чувствуется. Земля парит.

Мария, подойдя к глиняному тазу с водой, оставшейся с вечера, с наслаждением умыла лицо. Вода была ледяной, живительной.
— Это хорошо. Хватит уже от этой весенней слякоти.

— Волосы, — коротко бросила Катрина, закончив полировку. — В такую жару под шлемом или даже под стёганым капюшоном — лишняя пытка. Собрать?

Это было не предложение, а констатация необходимости. Мария, привыкшая за месяц к этой странной, сухой заботе, молча кивнула и села на табурет. Катрина встала за её спиной. Её пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные на рукояти меча, оказались на удивление ловкими и быстрыми. Она не заплетала изысканных кос — это было бы глупо в походных условиях. Она быстро, почти грубо, собрала чёрную гриву Марии в тугой, практичный узел у затылка, зафиксировав его простой кожаной тесьмой. Потом проделала то же самое со своими, куда более короткими, льняными прядями, заправив их под стёганый воротник своего дублета. Две женщины, две столь разные по характеру, на минуту объединённые простым бытовым действием.

Спустившись в столовую, они застали уже привычную картину: шум, гам, звон посуды, запах каши с салом и луком. Эдвард сидел во главе стола, его левая рука в повязке уже не висела плетью, а лежала на колене — явный прогресс. Завтрак шёл своим чередом, пока в дверном проёме не возникла сухая, угловатая фигура камергера. Он стоял, заложив руки за спину, и его появление само по себе было подобно холодному сквозняку — разговоры стихли сами собой.

— Доброе утро, отряд «НайтХолл», — произнёс он своим ровным, безжизненным голосом, от которого даже жаркое утро казалось прохладнее. — Командир Эдвард. Граф Филипп де Баре желает немедленной аудиенции в своих личных покоях. Срочно.

Слово «срочно» повисло в воздухе, как неотвеченный вопрос. Эдвард отложил ложку. Он не показал ни удивления, ни тревоги — лишь лёгкую напряжённость в уголках глаз. Не окончив еды, он встал, поправил правой рукой складки своего простого, но чистого дублета и кивнул камергеру.
— Ведите.

Покои графа в этот раз не походили на тронный зал. Они были спальней — огромной, мрачной, почти пустой. Массивная кровать с балдахином из тяжёлого, тёмного бархата стояла у дальней стены. На ней, полусидя, опираясь на груду пожелтевших подушек, лежал Филипп де Баре. Он выглядел не просто уставшим — он выглядел разрушенным. Его лицо, обычно отёчное, теперь было землистым и обвисшим, тени под глазами казались фиолетовыми синяками. Дыхание было тяжёлым, свистящим. В комнате витал сладковатый, неприятный запах лекарственных трав, старости и болезни.Казалось еще вчера он выглядел лучше...

— Доброе утро... командир Найтхолл, — выдохнул граф, его голос был хриплым и довольно тихим.

Эдвард остановился в почтительном отдалении от ложа и склонил голову в поклоне.
— Доброе утро, сир де Баре. Сочувствую, видя вас в таком состоянии. Ваше здоровье...

— Стабильно... как скала, которая катится в пропасть, — горько усмехнулся старик и махнул рукой, будто отгоняя муху. — Не тратьте слов. Я призвал вас, чтобы сообщить: ваша работа здесь выполнена. Можете собирать вещи и отправляться в путь, когда сочтёте удобным. Я... благодарен за вашу службу. Ваше жалование камергер передаст к двум часам пополудни.

Воздух в комнате, казалось, застыл. Эдвард почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое опускается у него в животе.
— Сир... это значительно раньше оговорённого срока. Контракт был на полтора-два месяца. Прошло менее четырёх недель. — Он тщательно подбирал слова, стараясь, чтобы в голосе не звучало ничего, кроме почтительного недоумения. — Что-то в нашей службе вызвало ваше неудовольствие?

Граф закашлялся — долгим, влажным, раздирающим кашлем, который сотрясал его тучное тело. Вытерев губы платком, он снова уставился на Эдварда, и в его взгляде вспыхнул знакомый огонёк раздражения.
— Я сказал — благодарен. Меня всё устроило. Вы выполнили... то, что я хотел. Теперь можете убираться.

Последнее слово прозвучало с такой внезапной, плохо скрываемой горечью, что Эдвард понял — дальнейшие расспросы не только бесполезны, но и опасны. В этом старике боролись благодарность, гордость, боль и какое-то глубокое, личное отвращение — возможно, к ним, возможно, к самому себе, к своей слабости.
— Спасибо вам за всё, сир де Баре, — произнёс Эдвард с той же формальной учтивостью. — Тогда я спешу сообщить отряду о сборах. Желаю вам скорейшего выздоровления и... всяческих благ.

Граф лишь кивнул, отвернулся к стене и закрыл глаза, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена.

Вернувшись в столовую, Эдвард не стал занимать своё место. Он остался стоять во главе стола, и выражение его лица — не гневное, а твёрдое, словно вырубленное из гранита, — само по себе приглушило последние перешёптывания.

— Слушайте все, — его голос, негромкий, но отчётливый, перекрыл шум. — Приказ от графа. Наша служба здесь завершена. Собираем вещи. К полудню должны быть готовы к отбытию.

Наступило мгновение ошеломлённой тишины. Затем её разорвал возглас Роджера:
— Что?! Уже? Да мы только обжиться успели! Коней откормили, доспехи пригнали по фигуре...

— Оплата будет полной? — тут же, как бухгалтер на страже интересов казны, вклинился Жак, не отрываясь от своего завтрака, но взгляд его стал острее.

— Будет. К двум, — коротко подтвердил Эдвард.

— Значит, не в опале, — заключил Жак, откладывая ложку. — Просто... стали не нужны. Задача, ради которой нас наняли, выполнена. Вполне логично.

— Какая задача? — фыркнул Роберт. — Три недели стены гладить, да одну ночь потушить пьяную драку цыган? За это платят столько, чтобы потом ещё и выгнать раньше срока?

— Не наша задача — гадать, что в голове у знатного господина, — сухо парировала Катрина, допивая последний глоток эля. — Приказ есть приказ. Мне эта каменная клетка надоела на второй день. Пора снова почувствовать, как под ногами земля уходит назад, а не стоит мёртвым грузом.

Её слова, казалось, сняли невидимое напряжение. Если уж Катрина, образец дисциплины, не видела в этом катастрофы, значит, всё в порядке. По залу пробежал одобрительный гул, и с этого момента началась не суматоха, а слаженная, энергичная деятельность.

Казармы и двор замка превратились в муравейник. Солдаты действовали с отточенной эффективностью. Из комнат выносили свёртки с нехитрым скарбом. На двор — для последней проверки и упаковки — выложили своё новое богатство: мечи, уже наточенные до блеска; луки с туго натянутой тетивой; стёганые дублеты и кольчуги, тщательно протёртые от пыли. В воздухе смешались запахи кожи, льняного масла, конского пота и дорожной пыли — аромат предстоящего пути.

Роджер, всё ещё прихрамывавший, но уже значительно бодрее, пытался взвалить на плечи огромный рулон парусины, заменявшей палатку на десяток человек. Увидев проходящую мимо Катрину, нагруженную двумя тяжёлыми седельными сумками, он воззвал с преувеличенной скорбью:
— Воительница! Сжалься! Инвалида бросите на произвол судьбы? Нога ноет, спина ломит...

Катрина, не замедля шага, бросила через плечо:
— Вчера с Робертом дрался как разъярённый медведь. Значит, ноги целы. Руки тоже, судя по тому, как ты три фляги одновременно держал. Справляйся сам, «инвалид».

— Да у меня рана не телесная! — пафосно вздохнул Роджер, прижимая руку к груди. — Она здесь! Сердечная ! От твоего леденящего безразличия!

— Тогда помри тихо и не мешай мне, — был безжалостный вердикт, но в глазах Катрины, когда она отвернулась, мелькнула искорка редкого для неё потешного раздражения.

— Какая строптивая! — Фыркнул ей в след Роджер.

Мария тем временем аккуратно укладывала в свой холщовый вещмешок самое ценное: мешочки с травами, свёртки стерильных бинтов, кувшинчик со спиртовой настойкой, тёплый плащ. К ней подошёл Эдвард, одной ловкой правой рукой прилаживая к портупее ножны с мечом.

— Ничего не забыла?
— Только то, от чего рада избавиться, — тихо ответила она, окидывая взглядом голые стены. Эта мрачная крепость была её первым пристанищем в новой жизни, и она оставляла здесь груз страха и неопределённости. — А вы... не жалеете, что нас так внезапно отставляют?

Эдвард задумался на мгновение.
— Наёмник не имеет права жалеть. Контракт завершён досрочно, но оплачен полностью. Граф сдержал слово. Остальное — его дело. — Он помолчал, глядя на её уложенные травы. — А ты... ты стала частью отряда.Своей. Боялся что тебе будет трудно адаптироваться, я явно недооценил твои навыки общения , да? — Его уголки губ поднялись в улыбке , посмеялся над своей шуткой? Или Мария не оставляет равнодушным?.
Мария лишь любезно улыбнулась командиру , после чего они оба вышли к остальному отряду.

Ровно в два камергер, бледный и ещё более осунувшийся, вручил Эдварду тяжёлый кожаный мешок. Звон золотых и серебряных монет, пересыпающихся внутри, был самой чистой и приятной музыкой для ушей человека, продающего свой меч. Граф и здесь не обманул.

Затем началось великое переселение к конюшне. Воздух наполнился ржанием, топотом копыт, окриками конюхов и смехом солдат. Сорок лошадей, почуяв общее оживление и запах свободы, волновались, брыкались, шли за поводьями неохотно. Эдвард выбрал себе вороного жеребца с умным, спокойным взглядом и стальной гривой — командиру полагался видный и выносливый конь. Рядом на могучем гнедом тяжеловозе, похожем на небольшой дом, уселся Роджер, похлопывая его по шее. Катрина без лишних слов вскочила на стройную, горячую гнедую кобылу с белой звёздочкой на лбу. Жак, оценив ситуацию, выбрал самого флегматичного мерина. Роберт и Джон получили резвых, лёгких коней, с которыми быстро нашли общий язык. Остальные размещались как придётся: кто-то поодиночке на крепких конях, кто-то по двое на широкоспинных, покладистых упряжных лошадках. Марию усадили позади самого молодого бойца, Луи, который от смущения и невероятной гордости покраснел, как маков цвет, и боялся пошевелиться, чтобы не потревожить свою драгоценную ношу.

— На Пуатье! — раздалась команда Эдварда.
С последним звоном подков о камень мостовой отряд двинулся вперёз. Тяжёлые ворота Одинокого Замка остались позади, затем и мрачный силуэт его на утёсе растворился в мареве жаркого дня. Никто не оглянулся.

—

Дорога тянулась долго, однообразно, утопая в золотистой пыли, которую поднимали копыта. Солнце пекло немилосердно, превращая кольчуги в подвижные печи. Первоначальные мысли о странном увольнении потонули в монотонном ритме пути, в спорах о пустяках, в усталых шутках и песнях, которые заводил Николя, болтаясь в седле позади своего старшего брата Роберта , что иногда подпевал братишке.Пуатье манил — большой, шумный город на перекрёстке торговых путей. Там можно было найти новую работу, новых покровителей, прощупать почву.

Но ночь, чёрная и безлунная, настигла их внезапно, словно прыжок хищника из засады. Она сгустилась мгновенно, едва солнце коснулось горизонта. Впереди, слева от дороги, чернела стена леса — густого, недружелюбного, полного неведомых шорохов. Воспоминание о прошлой лесной засаде было ещё свежо. Эдвард, не раздумывая, приказал свернуть на широкую, открытую поляну у самого края деревьев. Ставить лагерь. Ждать утра.

Закипела работа, отточенная до автоматизма. Часть отряда, перебрасываясь привычными ругательствами-шутками, принялась растягивать брезентовые тенты, вбивать колья. Другая, вооружившись топорами, скрылась в опушке леса на поиски сушняка. Третьи, самые важные в данный момент, занялись костром и котлом. Мария предложила помочь с ужином, но её с вежливой, но твёрдой улыбкой отстранил седой ветеран Бернард, бессменный командор полевой кухни. В таборе она была рабочей силой, здесь она была лекарем, и это освобождало её от других обязанностей. Она наблюдала, как уверенными, экономными движениями старый солдат крошил в кипящую воду вяленую говядину, лук, горсть перловки и щепотку соли. Грубый, простой запах походной похлёбки разнёсся по поляне, смешиваясь с дымом костра, и у всех на душе стало спокойнее и теплее.

Когда еда была готова, отряд расселся вокруг огня кружком. Миски, ложки, чёрствый хлеб для обмакивания. И пошло — разговор, вольный, бесшабашный, как танец у цыганского костра. Сначала — сплетни, слухи о соседних баронах, байки о прошлых походах, смешные и не очень. Потом, словно поддавшись магии пламени и общей усталости, речь зашла о том, что было до. Кем был каждый, пока судьба не вложила ему в руки меч и не привела в «НайтХолл».

Первым вызвался молодой паренёк с лицом, усыпанным веснушками, — Гильом.
— Я... сын купца был. Небогатого. Пряности, ткани... Но дела пошли худо. Долги. Чтобы не лишиться всего и не угодить в яму, отец... продал меня в услужение старому барону де Монфору. Мне было десять. — Он замолчал, глядя в огонь. — С тех пор семьи не видел. Но здесь... — он обвёл взглядом сидящих, — здесь, в отряде, семья, пожалуй, и получше вышла.

История была простой и горькой, но сказана без тени самобичевания. И она открыла шлюзы. Один за другим, подбадриваемые общим настроением и тёплым, тёмным пивом из дорожных фляг, мужчины начинали говорить. Кто был сыном крестьянина, сбежавшим от вечного голода и барщины. Кто — подмастерьем кузнеца, ушедшим искать приключений. Кто — бывшим городским стражником, выгнанным за излишнюю принципиальность.

Потом очередь дошла до тех, кого знали все.
Катрина, подбросив в костёр сухую ветку, сказала ровно, без интонации:
— Мой отец был фехтмейстером. Обучал сыновей графа д'Арманьяка. Я росла в их замке, среди звонких клинков, карт сражений и запаха конюшен. Когда отец умер от лихорадки, граф вежливо дал понять, что женщине не место среди его военных инструкторов. Я взяла отцовский меч, тот самый, продала серебряные пряжки с его плаща и ушла. Искала место, где умение ценится по достоинству, а не по тому, что у тебя между ног. Вроде, нашла.

Роджер хмыкнул, отпивая из фляги:
— Я с двенадцати лет в порту Бордо мешки таскал. Сельдь, соль, зерно — что грузят. Потом подрался с одним надсмотрщиком — сволочь палкой по спине бил мальчишку. Драка вышла жаркой, я его... не рассчитал силы. Голова о каменную сваю. Пришлось бежать ночью, даже вещей не собрал. Шел, куда глаза глядят, пока не наткнулся на шатёр вербовщика для какой-то наёмной банды. Сказал, что я сильный. Я и был сильный. Вот и вся песня.

Роберт, потупившись и краснея, пробормотал:
— Мы с Николя... из деревни под Туром. Пришла чума. Родителей не стало. Дядя, брат отца, хотел нашу землю забрать, а нас в подпаски отдать. Мы с братом... ночью ушли. Всё, что было, — краюха хлеба да нож. Шли три дня, пока не встретили отряд на дороге... Командир... — он кивнул на Эдварда, — расспросил, посмотрел и взял. Сказал, парни крепкие, научатся.

Жак, сказал сухо, с лёгкой иронией:
— Я был переписчиком в скриптории монастыря Святого Бенедикта. Дни напролёт переписывал псалмы и жития святых. Соскучился по буквам, которые ведут не к спасению души, а к пониманию того, как устроен этот мир. Украл несколько трактатов — по тактике, основам медицины, географии. Продал одному странствующему учёному, купил свой первый арбалет и книгу по его устройству. Думаю, монахи должны быть мною довольны — избавились от грешной души, одержимой мирским знанием.

Наступила пауза, наполненная лишь потрескиванием костра и далёким уханьем филина. И тут Роджер, уже порядком развеселившийся, ткнул ложкой в сторону Марии, сидевшей чуть в стороне.
— Ну а ты, наша тёмная лань? Откуда тебя ветер принёс в наши суровые ряды? И главное — зачем? Там, в таборе, пляши да гадай, деньги капают.

Все взгляды обратились на неё. Мария почувствовала, как сердце ёкнуло. Но в этом кругу у огня, в этих открытых, огрубевших лицах, освещённых пламенем, была такая простая правда, что она не смогла молчать.
— Я... — начала она тихо, глядя не на людей, а на угли. — Я не уверена, что я вообще цыганка. Матери не помню. Отца — тоже. В таборе я была «ничьей». С шести лет — прислуга для всех: воды принести, еду подать, ребёнка присмотреть. С двенадцати... меня начали учить другой работе. Той, что приносит настоящие деньги. Учили улыбаться, танцевать так, чтобы дурманило, говорить сладкие слова. — Она сделала глубокий вдох, и голос её окреп, в нём зазвучала не боль, а твёрдость. — Я никогда не хотела такой жизни. Никогда. Видела, как вы пришли в лагерь в тот вечер. Сильные. Свободные. Держащиеся друг за друга, как звенья одной кольчуги. И я поняла — это мой шанс. Единственный. Вырваться. Перестать быть вещью. Стать... человеком. Или хотя бы попробовать.

Когда она закончила, тишина была настолько полной, что слышно было, как где-то в лесу скрипит дерево. Никто не знал, что сказать. Эдвард нарушил молчание первым. Его голос прозвучал негромко, но ясно, без сантиментов.
— Теперь ты здесь. И ты уже не вещь. Ты — наш лекарь. В этом отряде это звание почётнее многих титулов.

После этого разговоры стали тише, более задумчивыми. Скоро появилась первая зевота, и люди начали расходиться — кто в шатры, кто на смену часовым, кто просто заворачиваться в плащ у догорающего огня.

Мария, чувствуя на пальцах липкий сок лекарственных трав, который она разминала днём, решила сходить к ручью — его негромкое журчание доносилось из темноты. Взяв пустой глиняный кувшин, она скользнула за круг света.

Луна, тонкий серп, давала мало света, и она шла на слух. Вскоре перед ней открылся небольшой овраг, на дне которого серебрилась вода, переливаясь в редких лунных бликах. Подойдя к самому краю, она замерла.

На большом плоском камне, нависавшем над струями, сидел Эдвард. Он снял дублет и рубаху, и в холодном лунном свете его спина и плечи казались высеченными из бледного мрамора. Он не умывался. Он просто сидел, свесив ноги к воде, и смотрел куда-то вдаль поверх течения.

Она хотела отступить, но камень под ногой хрустнул. Он обернулся резко, по-военному, но, узнав её, мышцы спины расслабились.
— Не спится? — спросил он, и его голос в тишине ночи звучал глубже, чем днём.
— Руки вымыть, да воды набрать, — показала она кувшин. — А ты?
— Думаю, — коротко ответил он и слегка подвинулся, приглашая жестом сесть.

Она присела на край камня, опустила руки в ледяную, живительную воду, с наслаждением смывая следы дня. Потом зачерпнула кувшин, полный до краёв.
— О чём думаешь, если не секрет?
— О дороге. О Пуатье. О том, какая работа может ждать нас там. И... о том, что сегодня рассказали. — Он повернул к ней лицо. В полумраке его черты были менее резкими. — У каждого за плечами своя пропасть. И каждый как-то из неё выбрался.
— У тебя тоже ведь есть такая пропасть, — осторожно сказала Мария, вытирая мокрые руки о подол платья. — Но ты молчишь о ней.

Эдвард посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом.
— Есть. Да. Но это... долгая история. И не для ночи у лесного ручья, когда завтра в седле нужно быть с первыми лучами. — Он встал, потянулся, и его тень на миг перекрыла бледный серп луны. — Как-нибудь в другой раз. Когда будет время и... подходящее место.

Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться с камня. Его ладонь была тёплой, шершавой от мозолей и твёрдой, как древесина дуба.
— Иди спать, лекарь. Рассвет наступит рано, а впереди — долгий путь.

Мария кивнула и, прижимая к себе полный кувшин, пошла обратно к спящему лагерю. За её спиной оставалось серебристое журчание воды и тёмный, неподвижный силуэт командира на камне. Его прошлое осталось там, в ночи, нерассказанным. Но она знала — дорога длинная, и у него будет ещё много вечеров у костра, чтобы поделиться своей историей. А пока что впереди лежал Пуатье, пыльные дороги и будущее, которое уже не пугало своей неизвестностью, а манило новыми горизонтами. Глава заканчивалась, но путь только начинался.