Когда любовь становится проклятием

ГЛАВА ВТОРАЯ. Сад откровений и тень табора

Утро влилось в окна спальни не ярким светом, а мягким, рассеянным сиянием, пахнущим талой землей, молодой травой и далеким дымком очага. Это было утро не просто нового дня, а новой жизни для Марии, и потому она позволила себе непозволительную роскошь — проспать до полудня, пропустив завтрак. Сознание возвращалось к ней медленно, как всплывающее со дна блюдце. Первое, что она увидела, открыв глаза, была Катрина.

Девушка-воительница лежала на соседней койке, прислонившись к стене, в одной руке — маленький, потрепанный томик в кожаном переплете, в другой — наполовину съеденное зеленое яблоко. Она читала, и суровое спокойствие на ее лице напоминало Марии не столько солдата, сколько монахиню-отшельницу, нашедшую покой в строгих строках. Катрина была воплощением целеустремленной силы, живой миф об амазонке, сошедшей со страниц древних свитков.

Потянувшись, подобно пробудившейся кошке, Мария решила нарушить тишину. Ей отчаянно нужен был союзник, друг, или хотя бы просто собеседник в этом лагере чужаков.
— Который час? — спросила она, и голос прозвучал хрипловато от долгого сна.

Катрина даже не подняла взгляд со страницы.
— Третий час дня пошел. Ты проспала, — произнесла она сухо, откусив кусок яблока. Звук был хрустящим и окончательным.

Надежда на живой диалог начала таять, но Мария не сдавалась.
— Читаешь Библию? — продолжила она, пытаясь зацепиться хоть за что-то.

— Да. А что? — тон Катрины ясно давал понять, что тема исчерпана, и она не намерена ее развивать.

Мария внутренне поморщилась. «Ну что ж, раз уж начала...»
— Ничего. Просто всегда было интересно узнать о вашей вере больше, — солгала она. Она верила в Единого Бога, в силу небес и земли, но догматы католической церкви казались ей тесными, как не по размеру камзол.

Наконец Катрина оторвала взгляд от книги. Ее глаза, холодные и ясные, как горный ручей, устремились на Марию.
— Не веришь в Христа? — спросила она без тени осуждения, лишь с любопытством исследователя.

— Верю в Единого Бога, — неуверенно ответила Мария, под этим взглядом ей стало не по себе.

Катрина отложила книгу. Ее лицо не было ни хмурым, ни угрюмым — лишь спокойным и сосредоточенным.
— Даже у апостола Фомы не хватило веры — он сомневался, пока не вложил персты в раны Христа, — произнесла она размеренно. — Если позволено было сомневаться ему, что уж говорить о простой девушке? Бог не гневается на вопросы, Мария. Только на равнодушие.

Эти слова прозвучали не как проповедь, а как констатация глубоко личной истины. Первое впечатление о суровой, замкнутой фанатичке затрещало и дало трещину, подобно тонкому льду под осторожным шагом. За ним открылась глубина и неожиданная терпимость.

Так начался их диалог. Он длился больше двух часов. Они не спорили, а скорее примеривали свои убеждения, как разные доспехи, находя неожиданные точки соприкосновения. Говорили о вере, о природе истины, которая, как выяснилось, действительно у каждого могла быть своя. Когда разговор иссяк, в комнате повисла не неловкая, а почти удобная для них тишина.

Потребность в движении и свежем воздухе привела Марию в сад графа де Баре. Накинув на плечи теплую шаль, она вышла наружу — и замерла от изумления.

Сад был оазисом, волшебным сном, выросшим посреди каменной пустыни замка. Он не просто контрастировал с мрачным зданием — он отрицал его существование. Ряды безукоризненно подстриженных самшитов образовывали лабиринты, аллеи вяза и липы сходились к мраморному фонтану, уже начавшему журчать талой водой. Клумбы, еще не пылавшие летним буйством, были засеяны ранними тюльпанами и гиацинтами, чьи нежные бутоны только начинали пробиваться из земли. Воздух, чистый и холодный, пахл влажной землей и обещанием цветения. Это было произведение искусства, тщательно выстраданное и взлелеянное.

Мария медленно шла по гравийной дорожке, касаясь пальцами бархатистых лепестков крокусов, когда позади нее раздались тяжелые, мерные шаги. Сердце на мгновение ёкнуло — сумерки сгущались стремительно, окрашивая аллеи в сизые тона. Она обернулась.

Перед ней стоял хозяин Одинокого Замка, Филипп де Баре. Он был укутан в великолепный, тяжелый плащ, подбитый темным, переливающимся соболем. Из-под плаща виднелась туника цвета старого вина, расшитая по вороту и манжетам приглушенной золотой нитью. Перстни на его толстых пальцах тускло блестели в последних лучах солнца, а массивный пояс с серебряными накладками звенел тихим, холодным звоном при движении.

Мария, вспомнив уроки выживания в мире господ, мгновенно сделала реверанс, опустив глаза долу, как того требовал этикет.

— Подними голову, дитя, — прозвучал его голос. Он был спокоен, даже умиротворен, и в нем не было той грубоватой прямолинейности, что звучала в зале приемов.

Она послушалась. Его лицо при дневном свете казалось менее отталкивающим — в нем читалась усталость, грусть и какая-то отрешенность.

— Вам нравится сад? — неожиданно спросил граф. Вопрос прозвучал искренне, как будто ему в самом деле было важно мнение этой юной цыганки.

— Очень, сир, — ответила Мария, подбирая слова. — Он словно живой. Эти цветы — волшебство, а колоннады — дышат величием. Это... совсем не похоже на замок.

Уголки губ де Баре дрогнули в подобии улыбки. Он обвел сад взглядом — странным, рассеянным, будто видел его впервые или вспоминал сквозь толщу лет.
— Этот сад было любимым местом моей жены, — произнес он тихо, обращаясь скорее к опускающимся сумеркам, чем к ней.

«Было». Слово повисло в воздухе, тяжелое и окончательное.
— Он, должно быть, отражал ее душу, — осторожно добавила Мария, применяя привычное искусство лести, но в голосе ее прозвучала и искренняя жалость. — Такая красота не может родиться впустую.

— Она была истинной красавицей, — просто сказал граф и отвернулся, как будто стыдясь этой внезапной откровенности перед чужой девушкой. — Умерла год назад. Чума. Забрала ее быстро... так быстро, что я не успел понять, как опустел мир.

— Я искренне соболезную вам, сир, — тихо сказала Мария. Ее собственная жизнь не знала такой любви, она лишь смутно представляла ее по песням и чужим историям, но горе в его голосе было таким плотным и реальным, что его нельзя было не почувствовать. — Пусть земля ей будет пухом, а душа найдет покой.

Граф кивнул, не глядя на нее. Потом неожиданно предложил:
— Пройдемтесь?

Она, разумеется, не могла отказать. Их прогулка по засыпающему саду была медленной, почти бесшумной. Граф говорил о любви. Не о страсти или романтике, а о любви как о фундаменте, оси, вокруг которой вращается жизнь мужчины. О силе, которая строит замки и сажает сады. О боли, которая оставляет после себя лишь камни и пустые аллеи. Мария слушала, зачарованная и немного оглушенная этим потоком откровений. И одна фраза врезалась в ее память острее всего, подобно тонкой игле:

«Любовь подобна свету далекой звезды: даже когда ее источник угасает, она еще долго ведет заблудшее сердце сквозь мрак мира».

Когда она вернулась в замок, уже стемнело. В столовой царило оживление и стоял густой, соблазнительный аромат жареной свинины с тмином и луком. Места за длинным дубовым столом были все заняты, те, кто не поместился, устроились прямо на каменном полу с мисками на коленях. Мария замерла в дверях, чувствуя себя лишней, но затем заметила, как Эдвард, сидевший во главе стола, поймал ее взгляд и жестом указал на свободное место рядом с собой.

С облегчением она скользнула на указанный стул, как тень. На тарелке перед ней уже лежала порция — аккуратная, с ровной горкой картофеля и сочным ломтем мяса. Мария подняла на командира глаза, полные немой благодарности.

— Спасибо вам. С чего такая любезность? — спросила она тихо.

— Девушкам принято уступать, — так же тихо ответил Эдвард, и в углу его рта дрогнула легкая, почти незаметная улыбка. — Да и ты с утра ничего не ела. Забота о новых – обязанность командира.

Его слова согрели ее больше, чем пища. Он заметил. Запомнил. Она принялась за еду, краем глаза изучая собравшихся. Роджер, здоровенный, как медведь, с пышной бородой, в которую уже вкрапливались крошки хлеба и блестели капельки жира. Рядом с ним – широкоплечий, но болезненно-бледный юноша лет семнадцати, его рыжие кудри казались огненным ореолом, а лицо было усыпано веснушками. Он больше пил темное пиво, чем ел. Его младший брат, живая его копия в миниатюре, старательно ковырял вилкой в тарелке. Рядом с Катриной сидел тот самый длинноволосый, почти женственный парень с волосами цвета светлого воска, он ел с болезненной аккуратностью, будто выполнял священный ритуал. А по правую руку от Марии устроился кучерявый, стройный мужчина с выразительным крючковатым носом. Он положил на колени чистую тряпицу, чтобы ни одна крошка не осквернила его одежду. «Чистюля», — подумала она, но тут же мысленно поправила себя: «Все же лучше, чем умываться бородой в миске».

И наконец, ее взгляд вернулся к Эдварду. Высокий, статный, с каменными чертами лица и тяжелым, проницательным взглядом голубых глаз. В нем было что-то аристократическое, неуловимое благородство осанки и жеста, не свойственное, казалось бы, предводителю наемного сброда. Он не был красавцем в общепринятом смысле, но в нем чувствовалась внутренняя сила, магнит, заставлявший верить ему и инстинктивно искать его одобрения.

Общий гул голосов был веселым, но в нем проскальзывали нотки раздражения. Эдвард в обсуждения не вступал, погруженный в свои мысли, но его слух все же выхватил из потока реплику Роберта, того самого рыжего юноши:

— ...и зачем было писать о «постоянных набегах», а? Сидим тут третью неделю, пыль сметаем со стен. Никаких врагов, только вороны каркают.

— Тише, Роберт, — спокойно, но так, что слова прозвучали как приказ, произнес Эдвард, не глядя на него. — У стен, как и у слуг, есть уши.

Роберт тут же смолк, но Мария, ободренная вечером и вином, решила вставить свое слово.
— Вы за три недели так и не поняли, зачем вас нанял граф? — спросила она, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно.

Эдвард медленно повернул к ней голову. В его глазах мелькнул холодный, оценивающий огонек.
— Посвяти же нас в свою тайну, ясновидящая Мария, — сказал он с легкой, едва уловимой насмешкой.

Она улыбнулась ему в ответ, и в ее улыбке было больше печали, чем торжества.
— Очевидные вещи не требуют ясновидения. Мужчина безумно одинок. Он потерял жену, и вместе с ней из этого замка ушла жизнь. Я думаю, он нанял вас не только для защиты камней. Он заплатил за звук шагов в пустых коридорах, за гул мужских голосов в столовой, за ощущение, что его владения снова... дышат. Он купил призрак былой жизни.

Эдвард смотрел на нее, и насмешка в его глазах растаяла, сменившись неподдельным интересом.
— И откуда у вас такие глубокие познания, мадемуазель Мария? Вы здесь всего день.

— Мне посчастливилось беседовать с сиром в саду. Он... поделился. Прямой причины вашего найма он не назвал, но собрать пазл из его слов было нетрудно, — она пожала плечами.

— Видимо, вы внушаете необычайное доверие, — заметил Эдвард.

— Не думаю. Просто иногда людям нужно выговориться хоть кому-то. Даже если этот «кто-то» — бывшая танцовщица из табора, — ее голос стал тише.

— Нельзя быть столь уверенной в том, что творится в душе другого человека, — произнес Эдвард, и в его тоне снова зазвучала командирская твердость.

— Возможно, вы правы, — смиренно согласилась Мария, завершая разговор.

Трапеза подходила к концу, когда Роджер, уже изрядно навеселе, выдвинул идею — загадки. Первой, под общее одобрение, загадывала Мария. Она подняла бокал, ее изумрудные глаза сверкнули в свете свечей.

— Я разделяю общую судьбу с морем, кружащим месяцы по кругу. Когда слава моей светоносной формы ослабевает, так и море теряет свои приливы и отливы. Что я такое?

В столовой на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине.
— Луна, — без колебаний ответил Эдвард. В его голосе прозвучала ностальгическая нотка, будто он вспомнил что-то давно забытое. — Мама загадывала мне подобное перед сном, пытаясь утомить мой пытливый ум.

— Абсолютно верно! — воскликнула Мария, и винный хмель сделал ее возглас звонким и радостным.

Роджер, не желая ударить в грязь лицом, выдвинулся вперед.
— Моя сложнее! Никто не видит меня и не может поймать в ладони. Я быстро разношу по миру шумный звук своего голоса; могу разбить в щепки дуб своей громкой, грохочущей силой, когда бьюсь о высокие столбы неба и пересекаю поля. Угадайте!

Молчавший до этого Жак, тщательно вытирая пальцы о свою тряпицу, саркастически хмыкнул:
— Это, Роджер, загадка для грудных младенцев. Всем понятно — ветер.

— Ах, раз ты такой умник, давай свою, «шибко интеллектуальную»! — огрызнулся Роджер, его лицо покраснело.

— Извольте, — с достоинством произнес Жак, отпивая глоток вина. — Слушайте внимательно: Руки с открытыми ладонями сформировали меня из двух веществ. Мой внутренний стержень светится белым светом, сделанный из льна, или сияет ярким светом, вырвавшись из стройного камыша. Но когда мое внешнее тело распускается желтым цветком, оно льется, извергая пламя, жар и огонь. И влажные слезы обильно капают с моих бровей. Но так я уничтожаю ужасные тени ночи. И вскоре от моего сожженного сердца останется лишь пепел.

Загадка повисла в воздухе. Мария, нахмурив брови, первой выдвинула версию:
— Масляная лампа?

— Нет, — Жак покачал головой. — Хотя по описанию почти подходит.

— Факел? Сам огонь? — предположил Джон, золотоволосый лучник.

— Не-а, — с легкой улыбкой ответил Жак.

Тишина затянулась. И тогда спокойный, четкий голос Катрины разрезал неопределенность:
— Свеча.

Жак одарил ее коротким, почти одобрительным кивком.
— Абсолютно верно. Вот что такое загадка, Роджер. А не твои детские считалочки. Роджер?

Но Роджеру было уже не до ответов. Его голова мирно покоилась на скрещенных руках рядом с пустой тарелкой, из груди вырывался мерный, довольный храп.

— Неудивительно, — сухо заключил Жак, и по столу прокатилась волна сдержанного смеха.

Вечер не закончился за столом. Отряд высыпал во внутренний двор замка, где Николя завел на виоле задорную, плясовую мелодию. Образовался хоровод, грубые мужские голоса подхватили припев. И словно по старой, неистребимой привычке, в центр этого круга вышла Мария. Без костра, без бубнов, под простую мелодию и хлопки ладоней она закружилась в танце. Это был не тот страстный, вызывающий танец из табора, а что-то более легкое, свободное, чистая радость движения под холодными звездами.

Эдвард наблюдал за этим, прислонившись к холодному камню крепостной стены. Он не пел, лишь слегка покачивался в такт, и на его обычно суровом лице играла тень улыбки. В этот момент он видел перед собой не отряд наемников, а просто людей, нашедших кроху радости в своем нелегком ремесле.

Идиллия была разбита одним-единственным криком, прорезавшим ночь как нож:
— К ОРУЖИЮ! НА СТЕНЫ!

Кричал часовой с восточной башни. Его голос был полон не тревоги, а животного ужаса.

Всякая расслабленность мгновенно испарилась. Эдвард оттолкнулся от стены, его лицо стало маской холодной сосредоточенности.
— По местам! Кто на ружьях — на стены! Мечники — ко мне, к воротам! — его команды рубили воздух, не терпя возражений.

Хоровод распался, веселье сменилось металлическим лязгом и топотом бегущих ног. Мария, сбитая с толку, протиснулась к Эдварду.

— Это мой... это табор! — выдохнула она, в ее глазах мелькнула паника не столько за себя, сколько за него, за них всех.

Эдвард схватил ее за плечи, его взгляд был твердым, как сталь.
— Мария, слушай внимательно. Беги внутрь. Готовь все, что у тебя есть: мази, бинты, отвары. И не высовывайся, ты поняла? Твое место теперь там.

Она кивнула, слова застряли в горле, и бросилась к дверям в главную башню. Едва она скрылась в проеме, массивные ворота с глухим, окончательным стуком захлопнулись, и железные засовы с грохотом встали на место.

То, что увидел Эдвард, взбежав на стену, не было армией. Это была темная, бурлящая река людей, выплеснувшаяся из леса. Цыгане. Но не праздные плясуны, а мстители с остервенелыми лицами. Они неслись к замку без строя, без порядка, с диким, нечеловеческим воплем. В их руках блестели не только ножи и луки — были вилы, косы, дубины с гвоздями. Сотня? Больше. Втрое больше, чем всех бойцов «НайтХолла».

— Луки! По передним! Не дать лестницам подойти! — скомандовал Эдвард.

Стрелы, словно разъяренный рой, полетели вниз, в гущу наступающих. Несколько фигур рухнули, но поток не остановился. Лестницы с глухим стуком приставили к стенам. Начался кошмар.

Бой был яростным, хаотичным и невероятно жестоким. Наемники дрались со сноровкой профессионалов, но цыгане, движимые яростью и числом, лезли напролом, не жалея жизней. Воздух наполнился звоном стали, хрустом костей, криками боли и ярости. Эдвард, оказавшись в гуще схватки на стене, отбивался, как демон. Его меч описывал смертельные дуги, но противников было слишком много. В какой-то момент, отражая удар здоровяка с секирой, он не успел уклониться от кинжала, который вонзился ему в левое предплечье — в руку, которой он держал щит. Боль, острая и жгучая, пронзила его. Щит выпал из ослабевших пальцев. Но он не отступил, перехватив меч в правую руку и сбив нападавшего с ног ударом эфеса в лицо.

Битва казалась вечностью. Но дисциплина и выучка взяли свое. Цыгане, не привыкшие к долгому, организованному сопротивлению, начали дрогнуть, их яростный натиск иссяк. Увидев, что легкой добычи не будет, а потери растут, они отхлынули обратно в лес так же стремительно, как и появились, унося с собой раненых и оставляя на снегу темные, недвижимые пятна.

Тишина, наступившая после боя, была оглушительной и зловещей.

Потерь, по счастью, не было. Но раненых было много. Эдвард сошел со стены, прижимая окровавленное предплечье, и направился в большую подсобку на первом этаже, которую Мария по его приказу превратила в импровизированный лазарет. Воздух здесь уже пах травами, дымом и кровью.

Мария работала быстро и молча, ее лицо было бледным, но руки не дрожали. Она промывала раны, накладывала мазь из подорожника и окопника, туго бинтовала. Катрина, почти не задетая в схватке, помогала ей, стерилизуя инструменты в кипятке и разнося кружки с густым, горьким отваром из ивы и ромашки для снижения жара и боли.

Когда подошла очередь Эдварда, она аккуратно разрезала рукав его рубахи. Рана была глубокой, но, к счастью, не задела сухожилий. Она промыла ее хлебным вином, от чего он стиснул зубы, но не издал ни звука, потом наложила мазь и принялась накладывать тугую повязку.

— Держите руку повыше, — тихо сказала она, закончив. — И вам нужно выпить отвар.

Эдвард кивнул, пытаясь поднять кружку с густой, зеленоватой жидкостью левой рукой. Но рука, туго перетянутая бинтами и онемевшая от боли, отказалась слушаться. Пальцы не чувствовали тяжести, и кружка едва не выпала.

— Позвольте, — просто сказала Мария и, присев рядом на табурет, взяла кружку и ложку. Она зачерпнула отвар и осторожно поднесла к его губам. — Пейте. Это поможет унять боль и воспаление.

Он послушно сделал глоток. Отвар был отвратителен на вкус — горький, вяжущий, с дымным послевкусием.
— Чертова отрава, — хрипло выругался он, но сделал еще один глоток.

— Зато действенная, — парировала Мария, и в ее глазах мелькнула слабая улыбка. — Вы дрались... как безумец. Я видела со стены.Видела все. — ответила она, и в ее голосе прозвучала горечь. — Видела, как Роджер сбросил лестницу с тремя людьми. Видела, как Жак стрелял — ни разу не промахнулся. Видела, как тебе вонзили этот кинжал. — Она снова поднесла ложку к его губам. — Это была моя вина.Мне очень стыдно перед вами.

Эдвард отпил, поморщился и посмотрел на нее прямо.
— Твоя вина? Нет. Их выбор. Они решили, что могут взять силой то, что ты выбрала оставить. Мы просто оказались на их пути. И, — он сделал паузу, — этот путь мы защитили. Спасибо за это. За повязку и... за отвар, какой бы отвратительный он ни был.

Мария потупила взгляд, чувствуя неловкую теплоту, расползавшуюся по груди.
— Это тебе спасибо, Эдвард. — Почему то последнее сказанное ею , ее смутило.

— Рана чистая, — перевела она разговор. — Но рука неделю будет ни на что не годна. Вам придется командовать одной правой.

— Справлюсь, — отозвался Эдвард, и в его глазах вспыхнул знакомый огонек решимости. — А как другие?

— Роберт — царапина на боку, неглубокая. У Джона — ушибленное плечо. У двоих стрелы в предплечьях застряли, я их вынула. Самое тяжелое — у Роджера, ему лезвие коснулось бедра, задело жилу. Кровотечение сильное, но я справилась. Он будет хромать, но жить будет.

Она докормила его отваром, ее движения были уверенными, без лишней суеты. Когда кружка опустела, она встала, чтобы проверить других, но Эдвард остановил ее жестом.

— Мария.
— Да?
— Завтра.Поговори с Катриной , узнай, есть ли в замке запасы полотна, спирта, трав. Составь список того, чего не хватает. Ты теперь не просто танцовщица. Ты наш лекарь. И очень хороший.

Эти слова прозвучали для нее будто посвящение в рыцари. Она кивнула, не находя слов, и пошла дальше, чувствуя новый, незнакомый вес на плечах — вес ответственности и доверия.

Ночь спустилась на Одинокий Замок, тяжелая и беззвездная. На стенах, залитых лунным светом, холодным, как лезвие, замерли фигуры часовых. Их тени, длинные и угловатые, ложились на камень, сливаясь с тенями зубцов. Ветер, поднявшийся с равнины, гудел в бойницах протяжным, тоскливым воем, принося с собой запах далекого дыма — то ли от потухших костров табора, то ли от пепелищ в соседних долинах. Воздух внутри замка, еще недавно наполненный криками и звоном, теперь был густым от запахов лазарета: горьких трав, крови, пота и воска догорающих свечей.

В спальнях, где на жестких соломенных койках лежали раненые, стояло негромкое бормотание — кто-то стонал во сне, кто-то бредил. Мария, скинув запачканный кровью фартук, обошла всех еще раз, поправляя повязки, давая глоток воды. Катрина дежурила рядом с Роджером, самым тяжелым, ее лицо в свете сальной свечи казалось вырезанным из бледного дерева — усталым, но непоколебимым.

Сам Эдвард, несмотря на боль и усталость, не пошел в свою каморку. Он поднялся на северную стену, туда, где часовым стоял Жак. Тот, как всегда, был безупречен — плащ аккуратно запахнут, поза собранная, взгляд блуждал по темному лесу, выискивая малейшее движение.

— Спокойно? — тихо спросил Эдвард, прислонившись здоровым плечом к холодному камню парапета.

— Тише воды, ниже травы, — так же тихо отозвался Жак, не отводя глаз от темноты. — Ушли, что ли, крысы? Или зализывают раны?

— И то, и другое, вероятно. Но вернутся ли? — Эдвард посмотрел в ту же черноту, где угадывалось лишь море верхушек деревьев. — Они потеряли человек десять, не меньше. Дорогая цена за одну беглянку.

— Месть — плохой советчик, но упрямый, — философски заметил Жак. — Особенно у таких, как они. Честь племени и все такое. Хотя, — он наконец повернул голову к командиру, — девчонка, надо отдать ей должное, работу свою знает. Роджер бы истек кровью, если б не она. И твою руку зашила аккуратненько. Цыганские чары, говоришь?

— Целительное умение, — поправил Эдвард. — И храбрость. Она на галерее была, все видела. Не спряталась в дальнем углу.

Жак тихо присвистнул.
— Ну что ж. Значит, не зря рисковали. Хотя, — его голос снова стал сухим и практичным, — граф наш что-то не показывается. Не вышел ни во время тревоги, ни после. Камергер его мелькнул — бледный как смерть, пробормотал что-то про «волю Господню» и сгинул.

Эдвард нахмурился. Это беспокоило и его. Хозяин замка, нанявший их для защиты, отсиживался в своих покоях, пока его наемники проливали кровь за его стены. Это пахло не просто трусостью. Это воняло эгоизмом.
— Завтра потребую аудиенции, — сказал он, отталкиваясь от стены. — Нам нужны дополнительные ресурсы для обороны, если эта история на этом не закончится. Держи ухо востро, Жак.

— Всегда, командир.

Спускаясь по узкой, крутой лестнице обратно вниз, Эдвард почувствовал, как усталость наваливается на него всей своей свинцовой тяжестью. Рука ныла тупой, навязчивой болью. Проходя мимо двери в подсобку, он замедлил шаг. Сквозь щель в косяке пробивался слабый свет. Он приоткрыл дверь.

Мария сидела за грубым столом, склонившись над связкой сухих трав. При свете единственной свечи она разбирала их, что-то откладывая в сторону, что-то аккуратно складывая в маленький холщовый мешочек. Ее черные волосы, обычно такие живые, теперь тяжелой волной спадали на плечи, скрывая лицо. Она выглядела такой же уставшей, как и он, но в ее движениях была какая-то сосредоточенная, почти священная тщательность.

Он постоял мгновение, не решаясь войти, не желая нарушать эту хрупкую тишину. Потом тихо прикрыл дверь и пошел к своей койке. Боль, усталость, нерешенные вопросы о графе — все это отступило на второй план перед одной простой мыслью: они выстояли.

А за стенами замка, в непроглядной тьме леса, тлели угли костров и зрела ненависть. Тень табора исчезла. Она отступила, чтобы перевязать раны, посчитать потери и затаить, жгучую обиду.

Но в эту ночь под вой ветра в замке воцарилась тяжёлая тишина.А за стенами лежала глухая, ничего не обещающая темнота.