Когда любовь становится проклятием

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Время неумолимо катилось к вечеру. Солнце, утомленное дневным путем, медленно сползало за линию горизонта, унося с собой тепло и оставляя на прощанье лишь несколько алых, угасающих полос. Длинные тени, словно фиолетовые чернила, разливались по долинам, сгущаясь в непроглядную тьму под сенью редких деревьев. В этот час угасающего дня отряд наемников НайтХолл все еще двигался по весенней дороге, ведущей к владениям графа Филиппа де Баре.

Гонец с письмом настиг их двумя днями ранее. Послание, составленное на грубом пергаменте, было лишено изысканных оборотов, но дышало отчаянием и специфической прямотой :

«Наемникам, что идут под собственным знаменем, — пишет вам Филипп де Баре, владыка Одинокого Замка.

Мои земли стонут от набегов жадных соседей, чьи взоры алчно устремлены на мой удел. Стражей мало, силы на исходе. Собственный отряд мой распущен по причинам, что касаются лишь меня одного. Потому взываю к вашим клинкам. Королевской гвардии не доверяю, баронов в долгу видеть не желаю — лишь тем, кто знает истинную цену мечу и честному слову, щедро заплачу за проделанную работу. Если можете прибыть — делайте это немедля. Каждый день враги становятся смелей.

Филипп де Баре.»

Предложение для начинающего отряда было более чем заманчивым: охрана одинокого замка на утесе Ро-дю-Шен, хорошее жалование и возможность обновить снаряжение и экипировку, что уже изрядно потрепалось в ходе множества сражений. Гонец приложил и карту: густой лес у подножия утеса, а затем — сам замок, возвышающийся над долиной как каменный страж.

Дорога была уныла и однообразна, мелькание холмов и полей навевало дрему. Оживлял путь лишь Николя, младший брат Роберта, мальчуган лет двенадцати, щуплый и бледный, с двумя крупными глазами цвета янтаря, что поблескивали, словно спелые ягоды под солнцем. Его широкая, лишенная переднего зуба улыбка, казалось, излучала больше света, чем гаснущий день. Непокорный вихрь рыжих волос украшал его голову. Выбивая ритм на бубне, он выводил простенькие, но бодрые куплеты, пытаясь вдохнуть боевой дух в уставших товарищей:

«Щит тяжёл, мечом не машут —

Пока силы не придашь им.

Но за господином вслед

Я пойду, хоть света нет.»

И так они шли, пока солнце не скрылось окончательно, а долину не заполонил синий, зыбкий сумрак, густеющий в омутах между холмами. Катрина, воительница с осанкой прямой как натянутая, напряжённая струна и мужественной крепостью в каждом движении, шла рядом с командиром, высоко держа факел. Ее волосы, коротко остриженные, отливали на огне цветом спелой пшеницы. Одежда — практичная кольчуга, стеганка, прочное сукно — ничем не отличалась от прочих, но сидела на ней с особым, вызывающим достоинством. Пение мальчишки резало ее слух, предпочитавший тишину или ясные команды, но перебивать его она не стала — многие в отряде явно находили в этих наивных песнях утешение.

Командир Эдвард, высокий и крепкий, с чертами лица, словно высеченными из камня, и тяжелым взглядом холодных голубых глаз, шагал впереди. В уме он сверял каждый поворот с картой. По расчетам, утес должен был показаться уже скоро, но сперва предстояло пройти лесную чащу. Дремучую, темную, где и пятнадцати факелов было бы мало, а у них горело всего пять. Однако «НайтХолл» не из робкого десятка. Леса они проходили и не такие. Шаг их был тверд, хотя песни смолкли — в ночной чаще слух был ценнее любого меча.

Из-за узости тропы отряд вытянулся цепью по двое. Рядом с Эдвардом встал Роджер, здоровенный мужик, чьи двадцать пять лет он носил с медвежьей тяжестью в движениях и окладистой бородой , что прибавляла ему лет так десять в возрасте. Его темно карие глаза вечно искали приключений, а язык редко знал удержку, что часто навлекало на него строгие взгляды командира.

Именно в тот момент, когда Роджер собрался было что-то сказать, из чащи донесся отчетливый, сухой треск — звук ветки под чьей-то ногой. Пятьдесят две руки одновременно схватились за рукояти своих мечей. В напряженной тишине, нарушаемой лишь шорохом листьев, они вглядывались во мрак, затаив дыхание. Минуту... Другую... Тишина.

— Зверь, — пробормотал кто-то сзади, но расслабляться было рано.

Они двинулись дальше, осторожно, как по льду. И не зря.

Тень отделилась от ствола векового дуба. Первый разбойник рванулся вперед с тихим вскриком, клинок блеснул в отсвете факела. Удар кинжалом отскочил от стального дублета Эдварда, а ответное движение меча почти снесло нападавшему голову. И лес поднял густую завесу теней.

Крики, лязг стали, свист стрел, рвущихся из луков из-за деревьев, слились в оглушительный, хаотичный гул. Легкий, коварный туман, стелящийся меж стволов, поглощал звуки, превращая рощу в гигантскую, слепую ловушку. Отблески клинков, холодные и быстрые, как вспышки молнии в грозовом небе, выхватывали из тьмы искаженные лица, разрываемые кольчуги. Запах — едкая смесь сырой земли, хвои, человеческого пота и сладковатой горечи крови — висел в воздухе тяжелым облаком. На мгновение каждому показалось, что лес сам восстал против них: корни цепляли за сапоги, ветви хватали за плащи, а сама тьма сжималась, пытаясь задушить.

Но дисциплина и сплоченность отряда — то , чем отличался НайтХолл от своих врагов. Сбившись в плотную группу, прикрывая спины, наемники прорвались к центру засады и отбросили бандитов в глубь чащи. Бой стих так же внезапно, как и начался. Теперь лишь свист ветра в вершинах да далекий крик ночной птицы нарушали тишину, будто лес, утомленный насилием, тяжело вздыхал.

Двое разбойников так и остались лежать на земле абсолютно бездыханными. Остальные, как крысы, разбежались по подвалам, побросав добро: несколько добротных кинжалов и кошель с монетами — слишком жирная добыча для простых лесных грабителей. Видимо они успели ограбить кого то другого до этого.

Последний час пути прошел в гнетущем молчании. Наконец, деревья расступились, и они вышли к подножию утеса Ро-дю-Шен.

Он вздымался над долиной подобно гигантскому каменному исполину, пронзившему небо. Отвесные скалы, истерзанные трещинами и темным мхом, обрывались вниз, к лесистым склонам, где зелень казалась черной в предрассветных сумерках. Ветер здесь был иным — холодным, резким, несущим запах высоты и одиночества. Тени от скал, длинные и угрюмые, ползли по земле, завершая образ неприступного стража, равнодушного к суетящимся у его ног людям.

Вскоре показался и сам Одинокий Замок — мрачная громада на вершине. У его ворот, слабо освещенных чадящими факелами, их встретил камергер — сухопарый, чопорный мужчина с лицом, не выражавшим ни радости, ни беспокойства.

— Господа наемники, — его голос был тонок и безцветен. — Добро пожаловать. Граф ожидает вас в зале приемов. Прошу следовать за мной.

Зал приемов оказался просторным, но унылым и почти пустым. У камина, неспособного рассеять сырость огромного помещения, стоял их наниматель. Филипп де Баре был мужчиной грузным, лет пятидесяти, с неопрятной бородой, сползавшей на богатый, но заляпанный камзол. Лысина его отсвечивала в свете масляных ламп жирным блеском. В его облике не было и тени изысканности знатного сеньора — лишь усталая тяжесть и какое-то внутреннее равнодушие к церемониям. Он не стал томить гостей приветствиями, перейдя сразу к делу.

— Требую полной защиты замка, — проговорил он глуховатым голосом, обводя их взглядом, в котором читалась не просьба, а констатация факта. — Взамен — кров, еда и щедрое жалование по окончании службы.

Эдвард, уже составивший первое, не самое лестное впечатление, склонил голову, тщательно подбирая слова.

— Мои люди, господин граф, готовы держать ваши стены. Если условия честны — мы не подведем.

— Честны, — отрезал де Баре. — Камергер проведет вас в столовую. Ужин ждет. Путь, полагаю, был долгим.

— Признательны за заботу, сир, — вежливо, но с той же холодной учтивостью ответил Эдвард.

Камергер проводил отряд до столовой по коридору в котором уже сочился запах вкуснейшего ужина.

Столовая, в отличие от зала, оказалась просторной и гостеприимной. Аромат горячей похлебки с говядиной, свежего ржаного хлеба и трав заполнил ее, действуя на уставших солдат лучше любой речи. За трапезой, после которой последовали вино, снова заговорили о лесе. Роджер, размахивая ложкой, с жаром живописал, как раскроил череп нападавшему, а Джон — вытянутый, парень с длинными волосами светлые, как воск свечи и хитрыми серыми глазами — хвастался своей молниеносной реакцией. Гул голосов наполнил комнату, и лишь Эдвард ел молча, погруженный в свои мысли...

Последующие дни растянулись в монотонную череду дежурств, приемов пищи и скучного обхода владений. Замок поражал своим запустением: почти никакой мебели, горстка слуг — две поварихи, камергер, пара служанок, экономка и старый портной. Враги, чье присутствие так живо ощущалось в письме, не как не появлялись. Лишь раз у ворот показалась кучка жалких оборванцев с ржавыми вилами, которые, едва завидели боевую стражу на стенах, пустились наутек.

Так прошло три недели. Три недели томящегося безделья.

Очередной вечерний ужин был обилен: сочная жареная говядина, картофель, фрукты, добротное вино. Солдаты ели с наслаждением, но в воздухе висела тяжелая, скучающая тишина, которую нарушал лишь звон посуды да потрескивание поленьев в камине. И эту тишину вдруг разрезал голос Роджера, прозвучавший громче, чем он того желал.

— Братцы, а ведь мы тут засели уже изрядно. Целых две недели в этой каменной мышеловке.

— Три, — поправил его, не отрываясь от тарелки, дотошный Жак, худощавый парень, с кучерявыми шоколадными волосами и глазами цвета леса, внешне он немного напоминал козла.

Роджер поморщился, но продолжил, обращаясь уже ко всем.

— Ладно, три. Дело не в счете. Я вот что заметил — на окраине владений, у лесного ручья, цыганский табор стал. Уже который день там праздник, не умолкают песни. Гуляют, черти.

Взгляд Эдварда стал предостерегающе тяжелым. — Роджер, мы на службе.

— Служба службой, командир, но душа требует отдыха! — парировал Роджер, набираясь смелости. — Я прохожу мимо — там и пляски, и музыка, и вино, поди, льется рекой. Предлагаю сходить, развеяться. Мы ж не все пойдем. Большинство останется на стенах. Граф и не хватится.

— Цыгане... — хмуро вставил Жак. — Сплошь обманщики да карманники. Сдерут до нитки.

— А тебя, друг Жак, я и не зову! — воскликнул Роджер. — С превеликим удовольствием обойдемся без твоего кислого лица.

— Как бы не так, — фыркнул Жак. — Кто ж тебя потом из канавы вытащит, когда напьешься в стельку?

Эдвард колебался. Искушение было велико — однообразие давило и на него. И резон в словах Роджера был: пятьдесят два человека, пятнадцать отлучатся ненадолго... Граф вряд ли заметит.

— Ладно, — наконец сказал он, и в глазах у нескольких человек вспыхнули огоньки. — Только на сегодня. И я иду с вами. Чтобы потом не искать вас по всем дорогам Франции в цыганских телегах.

--—————-

Праздник в таборе и впрямь был в самом разгаре. Воздух дрожал от быстрых, зажигательных мелодий виеллы и бубнов, смеха и топота ног. Всюду мелькали яркие, пестрые одежды, красивые женщины раздававшие культурные вкусности мимо проходящим. В центре лагеря, вокруг колоссального костра, плясала толпа, и отблески пламени играли на смуглых лицах, делая их почти нереальными.

Эдвард, стоя в стороне, наблюдал. Его взгляд, скользя по танцующим, вдруг на чем-то остановился. Зацепился. Среди всех выделялась одна танцовщица. Ее движения были полны не просто энергии, а какой-то дикой, сдержанной грации. Она не просто отбивала ритм — она вела с огнем немую, страстную игру. И внешность... Она была иной. Кожа ее была не смуглой, а бледной, фарфоровой, казалось тронешь ее и она треснет. Густые волосы, чернее ночи, струились по ее плечам волной. А лицо... Резкие, почти хищные скулы сочетались с нежным, словно вылепленным, овалом. И глаза — большие словно «кошачьи», цвета летней листвы, яркие, как два тщательно ограненных изумруда. Они казалось смотрели прямо на него сквозь дым и пляшущие тени.

«Хочу с ней станцевать», — промелькнуло у него в голове с внезапной, почти болезненной ясностью.

И будто услышав его мысли, она сделала легкое, приглашающее движение рукой. Это был не просто жест — это был зов. Они сошлись в танце, и все вокруг перестало существовать. Не было ни музыки, ни костра, ни товарищей. Были только они двое, двигающиеся в странном, безупречном единстве, как два язычка одного пламени. Это было страшно и прекрасно — эта мгновенная, молчаливая связь между абсолютными незнакомцами.

— Смотри-ка, наш командир времени даром не теряет, — удовлетворенно хмыкнул Роджер, осушая очередную чашу вина. — Такую диковинку нашел.

— И впрямь, — кивнул Жак, оглядываясь. — А где Джон? Секунду назад был тут.

Они заметили своего товарища, уже исчезающего в полутьме между шатрами в обществе темноволосой цыганки. Переглянулись. Мысли сразу настигшие их обоих видимо, были общими.

Эдвард, весь в поту плавился от жары костра и бесконечных плясок, сердце колотилось как бешеное, он уже почти не чувствовал ног. А она — Мария, как он успел узнать — казалась, не устала вовсе, едва ли капля пота промелькнула у нее на лбу. Вдруг ее рука, сильная и уверенная, сжала его запястье, и она, миловидно улыбнувшись, потянула его прочь от костра, к краю лагеря, где в темноте стоял одинокий, небольшой шатер.

Внутри было на удивление чисто и просто: несколько подушек на разостланных на земле покрывалах, пара сундуков.

— Садись, — сказала она на чистом французском, что его удивило еще больше.

Он сел, ожидая чувственного и бурного продолжения, которое, судя по атмосфере, казалось должно было последовать. Но ее следующая фраза была подобна кораблекрушению.

— Я знаю, кто вы.

Разочарование заметно скользнуло по его лицу, но он лишь поднял бровь.

— И кто же мы?

— Наемники из отряда НайтХолл. Я видела вас у замка неделю назад.

— И что с того? Нам запрещено приходить к вам в гости? — спросил он, чувствуя, как атмосфера жаркого свидания угасала на глазах.

— Я хочу попросить вас об одолжении, — сказала она прямо, глядя ему в глаза. В ее взгляде не было и тени кокетства — лишь серьезная, сосредоточенная решимость.

— Извините? — Ожидая продолжения от девушки

— Возьмите меня в свой отряд. — Сказала Мария, коснувшись руки Эдварда

Он откинулся назад, пораженный. Из всех возможных просьб эта была последней, которую он мог ожидать услышать в шатре прекрасной танцовщицы.

— В отряд? — переспросил он, давая себе время собраться с мыслями.

— Я буду полезна. Клянусь. Я... я умею лечить. Делать кровопускания, готовить мази и отвары, накладывать повязки. У меня есть приличные знания.

«Лекарь». Слово прозвучало в его уме как звон золотой монеты. Для отряда, живущего в постоянной опасности ранений и болезней, это было сокровище дороже любого клада.

— Если ты говоришь правду... то да, ты будешь не просто полезной. Ты будешь бесценной, — сказал он медленно, уже обдумывая детали. — Хорошо, Мария. Завтра на рассвете будь готова. Я пришлю за тобой человека. Но ответь мне: почему? И почему не сбежала раньше?

Она отвела взгляд, ее пальцы нервно теребили край покрывала.

— Наш табор... мы живем тем, чем можем. Обманом, гаданием, воровством... а девушки... — она запнулась. — Меня ценили выше других. Я приносила больше всего денег. Но я не хочу такой жизни. Не хочу больше... продавать себя и свое тело. А раньше...Хотела , но ужасно боялась. Не было куда бежать и не было сил. А вы... вы появились как раз кстати.

Ее история была проста и ужасна. И в ее глазах, этих изумрудных глазах, он увидел не ложь, а отчаянную, искреннюю жажду спасения.

— Завтра на рассвете, — повторил он твердо. — Все будет хорошо.

Они еще немного говорили — уже о практических вещах: как она выйдет, что возьмет с собой. На рассвете, как и было условлено, к ней пришел боец, а точнее воительница, они подошли к опушке леса, где уже ждал отряд, подошли две фигуры: суровая Катрина и закутанная в темный плащ Мария, с небольшим узелком в руках. Ни слова не было сказано. Они просто влились в строй, и НайтХолл, пополнившись новым, необычным членом, двинулся в сторону замка, оставив за спиной спящий табор и старую жизнь цыганской танцовщицы. Что ждало их впереди, пока было покрыто мраком гуще того, что царил в лесной чаще.