Сквозь отражение

Стук в дверь прозвучал как приговор. Джисон, сидевший на краю кровати, вздрогнул, сердце прыгнуло в горло. Никто не знал его здесь. Никто, кроме… Его рука инстинктивно потянулась к зажатому в кулаке ножу для бумаг — жалкому оружию против того, что могло стоять за дверью.

Он медленно подошёл, прильнул глазом к щели. И увидел силуэт, который узнал бы в кромешной тьме. Высокий, подтянутый, в тёмном пальто, с капюшоном, натянутым на голову. Минхо.

Паника, ледяная и тошнотворная, обрушилась на него. Он нашёл его. Так быстро. Бежать было некуда. Джисон отступил, его спина упёрлась в холодную стену. Стук повторился. Терпеливый, настойчивый.

Собрав всю волю в кулак, Джисон повернул ручку и открыл дверь, оставив между собой и миром лишь тонкую щель.

Они стояли друг напротив друга через порог. Минхо скинул капюшон. Его лицо было бледным, осунувшимся, глаза — огромными, с тёмными кругами. В них не было ни ярости, ни холодного превосходства. Только отчаянная, животная усталость и что-то, от чего у Джисона сжалось сердце.

— Джейсон, — прошептал Минхо, и его голос сорвался.

Прежде чем Джисон успел что-то сказать или захлопнуть дверь, Минхо шагнул вперёд. Не грубо, а как человек, у которого подкосились ноги. Он обнял Джисона, прижал к себе, зарывшись лицом в его шею. Его тело дрожало.

— Я нашёл тебя, — прошептал он, и его слова были горячими на холодной коже Джисона. — Чёрт возьми, я нашёл тебя.

Джисон оцепенел. Он ожидал гнева, насилия, угроз. Но не этого. Не этой дрожи, не этого срывающегося голоса, не этого запаха ночной дороги, дорогого парфюма и чего-то древнего и горького — отчаяния.

— Пусти, — выдавил он, но голос не слушался, звучал слабо.

— Не могу, — простонал Минхо, и его объятие стало ещё крепче, почти болезненным. — Ты убежал. Ты… ты просто взял и исчез. Я думал… я думал, ты навсегда.

И тогда он сказал это. Тихо, отчаянно, прямо в кожу у его уха:
—Я люблю тебя. Проклятье, я люблю тебя. С того самого дня. Я знаю, что не должен. Знаю, что это безумие. Но я не могу это вырвать из себя. Я пытался. Видишь, что я пытался сделать со своей стеной?

Он отпустил его одной рукой, показал свою правую кисть. Костяшки были покрыты тонкой, уже заживающей, но ещё розовой плёнкой новой кожи. Слишком быстро заживающей для человека.

— Я ненавижу себя за это. За то, что напугал тебя. За то, что я есть. Но я не могу позволить тебе уйти. Я не вынесу.

Джисон стоял, парализованный. Любовь. Это слово, произнесённое этим существом, звучало как самое страшное проклятие. И самое искреннее признание, которое он когда-либо слышал. Вся его ярость, его план бегства, его страх — всё рассыпалось в прах перед этой голой, нелепой, чудовищной правдой.

Он не ответил. Не мог. Но его тело, напряжённое до предела, медленно, предательски расслабилось. Он не обнял в ответ, но и не оттолкнул. Просто позволил этому быть.

Минхо наконец отстранился, держа его за плечи, изучая его лицо.
—Позволь мне объясниться. Позволь… просто поговорить. А потом… если захочешь, я уйду. И никогда больше не потревожу. Клянусь.

И Джисон, сам не веря себе, кивнул. Он отступил, впуская его в свою убогую, пахнущую сыростью и отчаянием клетку.

---

Они сидели на единственных двух табуретках у шаткого столика. Джисон вскипятил воду в крохотном электрическом чайнике, заварил два пакетика самого дешёвого чая. Абсурдность ситуации была оглушительной: один из самых богатых и знаменитых людей страны пил чай из пластиковых стаканчиков в ночлежке, глядя на того, кто пришёл его уничтожить.

— Кровь, — начал Джисон, не глядя на него. Его первый вопрос был не о любви. О смерти. — Те фанатки. Ты… ты пил их?

Минхо вздрогнул, как от удара. Он долго молчал, глядя на пар, поднимающийся от стаканчика.
—Я знал, что ты докопаешься до этого, — тихо сказал он. — Да, я вампир. В том смысле, что мне нужна кровь, чтобы существовать. Солнце, чеснок, зеркала — это сказки для простаков. Но настоящая слабость… она в голоде. В ненасытном, вечном голоде, который сводит с ума.

Он поднял на Джисона глаза.
—Но я не убивал их. Ни одну. Я… я нашёл другой способ. Унизительный, дорогой, отвратительный, но способ. Синтетика, которую я использую, лишь приглушает жажду. Как морфий при боли. Но чтобы сохранять человеческий облик, силу, чтобы… чтобы видеть своё отражение и не сходить с ума, мне нужна настоящая кровь. Животная. Обработанная, очищенная, но животная. Её поставляют по специальному каналу. Из одного места.

— Клиника «Сонён», — прошептал Джисон.

Минхо кивнул, удивлённый.
—Ты действительно хорош. Да. Оттуда. Это моя маленькая, грязная тайна. Я — вегетарианец среди себе подобных. Живу на диете из чужой жажды. Но убийства… — он сжал стаканчик так, что пластик затрещал. — Нет. Я не маньяк. Я просто… выживаю.

— Но кто-то же убивал их, — настаивал Джисон, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Его главная улика рассыпалась. — Тот же почерк…

— Тот же почерк, потому что это почерк вампира, — мрачно сказал Минхо. — Но не мой. Кто-то другой. Кто-то, кто наслаждается охотой. Кто-то, кто прячется среди нас. И я… я знаю, кто это.

Он посмотрел на Джисона, и в его глазах была бездонная печаль.
—Я не сказал тебе сразу, потому что боялся. Не за себя. За тебя. И потому что… потому что я надеялся, что ты увидишь во мне монстра и уйдёшь. Это было бы проще. Но ты не ушёл. Ты остался. И посмотрел на меня… как на человека. И я потерял голову.

Джисон молчал, переваривая. Если не Минхо… то кто? Его взгляд упал на сумку Минхо, на дорогую кожу. И его осенило.
—Феликс. Это он шёл за мной в тот день. Он знал слишком много. И он… он устранил кредитора Хёнджина.

Минхо медленно кивнул.
—Феликс… не совсем человек. Он… другой. Младше меня. Сильнее дикими инстинктами. И он ненавидит меня. За то, что я «приручился». За то, что я играю в человеческие игры. Он считает это слабостью. А убийства… его способ бросить мне вызов. И заодно — удовлетворить свою жажду. Он думает, что я прикрою его, чтобы спасти репутацию группы и свою собственную шкуру.

Головоломка складывалась в ужасающую, но логичную картину. Не Минхо был чудовищем в этой истории. Он был её жертвой. И палачом.

— Собирай вещи, — тихо сказал Минхо. — Поедем ко мне. Здесь небезопасно. Он мог проследить за мной. Я не позволю ему добраться до тебя.

На этот раз Джисон не сопротивлялся. Он механически собрал свои немногие пожитки в рюкзак. Его мир снова перевернулся. Враг стал… кем? Союзником? Жертвой? Объектом той невыносимой жалости, которая граничила с чем-то иным?

---

Обратная дорога прошла в тишине. Минхо вёл машину сосредоточенно, но его рука время от времени тянулась к Джисону, как бы проверяя, что он всё ещё здесь. Они приехали в стеклянный дом. Теперь, зная правду, Джисон видел его не как памятник нарциссизму, а как огромную, роскошную клетку. Клетку для того, кто заключил в ней сам себя.

Минхо настоял, чтобы они поели. Он разогрел что-то, приготовленное поваром, но сам лишь ковырял еду вилкой. Джисон ел без аппетита, чувствуя, как его тело требует энергии, которую он недодавал ему днями.

— Мне нужно… принять душ, — сказал Минхо, вставая. — С дороги. Чувствую себя… грязным. — Он имел в виду не пыль.

— Хорошо, — кивнул Джисон.

Как только звук воды из ванной донёсся до него, Джисон встал. Не из любопытства. Из необходимости. Он должен был увидеть. Убедиться. Его ноги сами понесли его по коридору к той самой, скрытой двери, которую он заметил в прошлый раз. Она была замаскирована под панель, но механизм был простым — нажатие на нужную точку.

Дверь бесшумно отъехала. За ней была комната. Не тёмная склеп, а нечто среднее между лабораторией и библиотекой. Полки с древними фолиантами, медицинское оборудование, холодильник особого образца. Сердце Джисона заколотилось. Он подошёл к холодильнику, взялся за ручку. Вдохнул. Распахнул.

Внутри не было частей тел или окровавленных пакетов. Стояли аккуратные ряды стерильных пластиковых пакетов с тёмно-бордовой жидкостью, каждая с биркой: дата, группа крови, код. И надпись: «Биоматериал. Для медицинских исследований. Клиника «Сонён». Животное происхождение.»

Он вытащил один пакет. Кровь. Настоящая. Но… животная. Как и говорил Минхо.

— Я же сказал.

Джисон резко обернулся. Минхо стоял в дверном проёме, обёрнутый в чёрный халат, с мокрыми волосами. Он не выглядел злым. Он выглядел усталым до смерти.

— Я не лгал тебе в этом, — тихо сказал он. — Я никогда не лгал тебе о самом важном.

— Но Феликс… — начал Джисон.

— Феликс — это моя вина, — перебил Минхо, подходя ближе. — Я нашёл его… или он нашёл меня, годы назад. Он был диким, голодным, как зверь. Я попытался… помочь. Научить контролю. Дать ему то, что есть у меня. Но он увидел в этом слабость. Он считает, что наша природа — охотиться. А я… я просто хочу жить. Не выживать. Жить. Рядом с… — он запнулся, не решаясь договорить.

Джисон поставил пакет обратно, закрыл холодильник. Стена между ними рухнула. Оставался только страх перед настоящим монстром. И невероятная, пугающая близость с тем, кого он считал им.

— Что мы будем делать? — спросил он.

— «Мы»? — Минхо взглянул на него, и в его глазах вспыхнула крошечная, хрупкая надежда.

Джисон не ответил. Но и не поправил его.

---

В ту же ночь, в студии Хёнджина, куда тот вернулся после разговора с Чонином, раздался тихий стук. На пороге стоял Феликс. Он вошёл без приглашения, закрыл дверь и прислонился к ней.

— Ты выглядишь лучше, — сказал он, его голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение.

— Чонин помог, — коротко ответил Хёнджин, не зная, чего ждать.

— Чонин… хороший парень, — произнёс Феликс, и в его тоне промелькнула едва уловимая горечь. Он помолчал, глядя на Хёнджина так пристально, что тому стало не по себе. — Я устранил твою проблему. Твой долг теперь мой.

— Я знаю. И я… я отработаю. Чем смогу.

— Я знаю, чем ты можешь отработать, — тихо сказал Феликс. Он оттолкнулся от двери, сделал шаг вперёд. — Ты можешь быть со мной.

Хёнджин замер, не поняв.
—Что?

— Я давно за тобой наблюдаю, Хёнджин. С самого начала. Твоя красота… она не поверхностная. Она идёт изнутри. И даже когда ты ломаешься, ты делаешь это… красиво. Как та роза в твоём скетчбуке, — Феликс указал на стол, где лежал открытый блокнот. — Я влюблён. Глупо, неправильно, опасно. Но это так.

Хёнджин отшатнулся, наткнувшись на стол.
—Ты… ты шутишь. После всего, что ты сделал…

— Именно поэтому, — перебил Феликс. Его глаза потемнели. — Ты видел мою тень. И не убежал. Ты боишься, но ты всё ещё здесь. Ты мог рассказать Чонину, Банчану… но не рассказал. Ты хранишь мои секреты. Пусть из страха. Но хранишь. Будь моим. По-настоящему. И я буду твоим щитом. Твоим кошмаром и твоим спасением одновременно. Никто больше не посмеет тебя тронуть.

Это была не просьба. Это был ультиматум, завёрнутый в признание. Хёнджин смотрел на него, на этого красивого, опасного человека, который утопил одного и, вероятно, убивал девушек. И чувствовал, как ледяные щупальца страха и чего-то тёмного, запретного, оборачиваются вокруг его сердца. Он был в ловушке. И единственный выход, который ему предлагали, — это добровольно запереться в другой, позолоченной.

— Дай… дай мне подумать, — прошептал он.

Феликс медленно кивнул.
—Хорошо. Подумай. Но знай: моё терпение не вечно. И моя любовь… она не знает полумер.

Он повернулся и вышел, оставив Хёнджина одного с душащей тишиной и выбором, который не был выбором вовсе.

---

Поздно вечером, уже в спальне Минхо — просторной, минималистичной комнате с огромной кроватью и видом на город — наконец зазвонил «грязный» телефон Джисона. Это был Сынмин.

Джисон вышел на балкон, чтобы ответить.
—Ты жив! Чёрт, Джис, я сходил с ума!
—Жив, Сын. Всё… всё сложно.
—Где ты? Минхо… он…
—Он со мной, — тихо сказал Джисон. — И он не убийца. Это Феликс.

Он быстро, тезисно, объяснил ситуацию. На том конце провода повисло долгое, шокированное молчание.
—Боже… Феликс? Но… это же…
—Я знаю. Но это правда. И теперь… теперь я не знаю, что делать. Он знает, кто я. И он… он говорит, что любит меня.

— А ты? — спросил Сынмин после паузы. — Что чувствуешь ты?

Джисон посмотрел сквозь стеклянную дверь на фигуру Минхо, сидевшего на краю кровати, сгорбленного, потерянного.
—Я не знаю. Но я не могу его оставить. Не сейчас. Не после того, как узнал правду. И не с Феликсом на свободе.

— Будь осторожен, Джис. Любовь монстра — всё равно что монстр.
—Я знаю. Но, кажется, я уже внутри его пасти. И… и мне не так страшно, как должно быть.

Он попрощался и вернулся в комнату. Минхо поднял на него взгляд.
—Сынмин?
—Да. Он в курсе. Частично.

Минхо кивнул, опустив глаза.
—Спать, — просто сказал он. — Ты едва держишься на ногах.

Он лёг на правый край огромной кровати, оставив между ними пространство. Джисон медленно, неуверенно, прилёг на левый. Они лежали на спине, не касаясь друг друга, глядя в потолок. Тишина была оглушительной, но не неловкой. Она была уставшей. Вымотанной. После всего.

Через долгие минуты Минхо тихо сказал в темноту:
—Я не заслужу твоего доверия. Никогда. Но я буду пытаться. Каждый день.

Джисон не ответил. Он просто повернулся на бок, спиной к Минхо, закрыв глаза. Он чувствовал его присутствие — прохладное, плотное, нечеловеческое. И странным образом это присутствие не угрожало. Оно… охраняло.

Через какое-то время он услышал почти неслышный звук. Минхо, очень осторожно, придвинулся ближе. Не касаясь. Просто сократив пропасть между ними. Его дыхание, ровное и редкое, стало едва уловимым ритмом в комнате.

Джисон не отодвинулся. Он позволил сну накрыть себя, зная, что за его спиной бодрствует тот, кто веками не знал покоя. И впервые за много дней его сон был глубоким и без сновидений. Без роз с шипами, без пузырей в чёрной воде. Только тишина и странное, хрупкое перемирие в самом сердце бури.