Сквозь отражение

Сон Хёнджина был глубоким, без сновидений, как погружение в чёрный бархат. Никаких роз с шипами, никаких пузырей на воде. Только тёплое, тяжёлое одеяло и далёкий, успокаивающий звук дождя за окном. Он проснулся от запаха. Острого, пряного, домашнего. Не ресторанной еды, а той, что готовят на обычной кухне.

Он приоткрыл глаза. Свет из окна был мягким, рассеянным. Чонин, стоя у плиты в растянутом чёрном футболке и спортивных шортах, что-то помешивал в сковороде. Рядом дымился рисоварка. Простая, будничная сцена, которая показалась Хёнджину чем-то невероятно ценным и хрупким.

— Вставай, соня, — бросил Чонин, не оборачиваясь. — Я не шеф, но могу сделать приличный кимчи-боккымбап. Если, конечно, тебя ещё не тошнит от здоровой пищи.

Хёнджин сел, потирая лицо. Его тело болело, но странным, чистым образом — от усталости, а не от напряжения.
—Пахнет… хорошо, — хрипло сказал он.

— Лучше, чем дохнуть сыростью и отчаянием, — усмехнулся Чонин, выкладывая еду на две тарелки. — Ешь. Потом выдвигаемся. Опоздать на репетицию с Банчаном — верная смерть.

Они ели молча, но тишина не была неловкой. Она была насыщенной, почти комфортной. Хёнджин ловил себя на мысли, что это первый раз за последние месяцы, когда он чувствовал вкус еды, а не просто проглатывал её, потому что нужно. Острая паста из кимчи, нежный рис, тонко нарезанная говядина. Просто и вкусно. И безопасно.

— Спасибо, — снова сказал он, уже когда они мыли посуду.
—Хватит уже, — отмахнулся Чонин, но похлопал его по плечу. — Просто держись. И помни: моя дверь открыта. И телефон включён.

По дороге в агентство в такси они почти не разговаривали. Но Хёнджин смотрел в окно и чувствовал, как внутри что-то перестраивается. Страх никуда не делся. Но к нему добавилась крошечная, твёрдая точка — решимость не сломаться. Хотя бы пока.

---

Джисон прибыл ровно в восемь. Его лицо было отполированной маской профессиональной холодности. Он прошёл к студии, где уже шла подготовка. Воздух вибрировал от низкого гулкого баса и нервной энергии перед большим концертом.

Минхо был на сцене репетиционного зала. Он отрабатывал сложный вокальный пассаж под запись минуса. Его голос, чистый и мощный, заполнял пространство. Но сегодня в нём было что-то новое. Не просто холодная точность, а… ярость. Сдержанная, упакованная в безупречную технику, но ярость. Он брал ноты с такой агрессией, будто хотел разорвать музыку, а не спеть её.

Банчан и Чанбин сидели за столом звукорежиссёра, слушали. Банчан что-то помечал в планшете, его лицо было сосредоточенным. Чанбин откинулся на спинке стула, скрестив руки, и смотрел на Минхо с непроницаемым выражением.

— Сильнее на пред-припеве, — сказал Банчан в микрофон. — Там должна быть не грусть, а вызов.

Минхо кивнул, не прерываясь. Его взгляд скользнул по залу и на секунду зацепился за Джисона, стоявшего в тени у двери. В его глазах вспыхнуло что-то мгновенное, горячее, словно искра. Потом он снова погрузился в песню, но теперь каждый звук, казалось, был направлен прямо в Джисона. Обличительный, обжигающий.

Джисон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он сделал вид, что проверяет расписание на планшете, но всё его существо было настроено на того, кто на сцене. Минхо не просто репетировал. Он демонстрировал силу. Напоминал, кто здесь хозяин звука, пространства, внимания. И, возможно, его, Джисона, тоже.

Весь день прошёл в таком натянутом, заряженном состоянии. Джисон выполнял обязанности с механической точностью: кофе, согласование графиков, решение мелких вопросов. Он отвечал на редкие вопросы Минхо односложно, избегал прямого взгляда, держал дистанцию. Минхо, в свою очередь, казался погружённым в работу, но его молчаливое присутствие было подобно давящему гнёту. Он наблюдал. И ждал.

---

После окончания рабочего дня, когда стемнело, Джисон отвёз Минхо на его машине. Адрес вёл в один из самых закрытых и дорогих районов Сеула — район «Букхён-Хиллз». Машина поднялась по серпантину, минуя ворота с охраной, и остановилась перед современным, минималистичным особняком. Здание казалось сложенным из тёмного стекла и полированного бетона. Оно парило над огнями города, холодное, одинокое и безупречное, как сам его хозяин.

— Зайдёшь? — спросил Минхо, выходя из машины. Его голос звучал ровно, без намёка на интонацию.
—Мне нужно…
—Зайдёшь, — повторил Минхо, и это был уже приказ.

Джисон, стиснув зубы, последовал за ним. Внутри дом был ещё более поразительным. Полы из чёрного полированного камня, стены из белого бетона, гигантские панорамные окна от пола до потока, открывающие вид на ночной мегаполис. Полное отсутствие личных вещей, картин, безделушек. Стерильно, как в музее или на космическом корабле. Воздух пахл озоном, холодным камнем и едва уловимым, знакомым ароматом дорогого парфюма Минхо.

— Нравится? — спросил Минхо, скидывая куртку на единственный длинный диван из белой кожи.
—Впечатляюще, — сухо ответил Джисон, оставаясь стоять у входа.

Минхо повернулся к нему. В свете скрытой подсветки его лицо было похоже на мраморную скульптуру.
—Пусто, да? Как и всё в моей жизни. Красивая, безупречная оболочка. И ничего внутри. Кроме голода.

Он сделал шаг вперёд. Джисон инстинктивно отступил, но спиной упёрся в холодную стеклянную стену. Пути к отступлению не было.

— Ты сегодня так старался быть холодным, Джейсон, — тихо сказал Минхо, приближаясь. — Так старался прятаться. Это было… мило. И совершенно бесполезно.

Он оказался в сантиметрах. Его рука молниеносно взметнулась и с силой вцепилась в запястье Джисона, прижимая его ладонь к холодному стеклу. Хватка была стальной, нечеловеческой. Боль пронзила руку.

— Пусти!
—Нет, — просто сказал Минхо. Его другая рука обхватила Джисона за шею, не давая двигаться. Пальцы впились в кожу у линии челюсти. — Ты думал, я не вижу? Ты думал, я не почувствую запах лжи, который от тебя исходит? Запах страха и… миссионерского рвения.

Он прижался всем телом, и Джисон почувствовал нечеловеческую силу, сковывающую его. Холод от его кожи просачивался сквозь одежду. Минхо наклонился, его губы почти коснулись уха Джисона.

— Ты ужасный шпион, знаешь ли? — прошептал он, и в его голосе зазвучала смесь ярости, боли и чего-то ещё. — Слишком много эмоций в глазах. Слишком много вопросов. Слишком сильное сердцебиение, когда я рядом. И ещё… ещё ты смотришь на меня не так, как смотрят на монстра. Ты смотришь, как на человека. Глупый. Глупый Джейсон.

И прежде чем Джисон успел что-то понять, Минхо поцеловал его. Но на этот раз поцелуй был иным. Не вторжением. Не игрой. В нём была яростная, отчаянная нежность. Губы Минхо дрожали. Его поцелуй был жадным, глубоким, полным такой невыразимой тоски и жажды, что у Джисона перехватило дыхание. Это был поцелуй не хищника, а раненого зверя, который нашёл в пустыне единственный родник и не знает, как к нему подойти, кроме как сломав всё вокруг.

Джисон замер в шоке. Его разум отказывался верить. Это… это не было частью игры. Это было настоящее. Слишком настоящее.

Минхо оторвался, его дыхание сбилось — редкое явление. Он прижал лоб ко лбу Джисона, глаза были закрыты.
—Я знаю, кто ты, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Знаю с того дня, как ты вошёл в гримёрку. Журналист. Ищейка. Охотник за сенсациями. Ты пришёл раскопать мои кости, выставить их на свет. Я должен был сломать тебя в первый же день. Выкинуть тебя, как мусор. Или… — он открыл глаза, и в них было столько боли и гнева, что Джисону стало физически плохо, — …или сделать тебя ещё одним призраком в моей коллекции.

Он снова поцеловал его, мягче, почти с мольбой, его пальцы разжали хватку на шее, перебирая волосы на затылке.
—Но я не могу. Проклятье. Я не могу. С первого взгляда… эта ненависть в твоих глазах… эта решимость… Ты был живым. По-настоящему живым. А я так давно мёртв.

Джисон стоял, парализованный откровением. Вся его легенда, всё расследование — всё было известно. И этот… этот монстр, этот вампир, стоял перед ним и признавался в чувствах. Это был кошмар, перевернутый с ног на голову.

Адреналин, наконец, прорвал ступор. Глубокое, животное чувство самосохранения взревело в нём. Он собрал все силы и рванулся, выкручивая руку. Минхо, застигнутый врасплох своей же уязвимостью, на мгновение ослабил хватку. Этого было достаточно.

Джисон вырвался, оттолкнул его и бросился к двери. Его пальцы скользили по гладкой стали ручки. Он рывком открыл её и выбежал в ночь, не оглядываясь. Сердце колотилось так, будто хотело взорваться. Он вскочил в машину, дрожащими руками завёл двигатель и рванул с места, даже не пристегнувшись.

В зеркале заднего вида мелькнула фигура в дверном проёме. Минхо не бежал за ним. Он просто стоял. Одинокий силуэт на фоне огромного, пустого, светящегося дома.

---

Минхо смотрел, как красные огни машины исчезают в темноте серпантина. Всё тело дрожало от выброса эмоций, с которыми он не умел справляться веками. Гнев. Страх. Боль. И та самая, проклятая, человеческая слабость — надежда, которую он только что растоптал своими же словами.

Он медленно, как в трансе, вернулся в гостиную. Тишина дома, обычно такая комфортная, теперь давила на уши. Он подошёл к стене из холодного, идеального бетона, по которой так хотел прижать Джисона, чтобы тот наконец увидел, что скрывается за маской.

Его рука сжалась в кулак. Мышцы напряглись, кости хрустнули. И со всей силой, которую он так тщательно скрывал, он нанёс удар.

Глухой, мощный удар потряс стену. Бетон не треснул — он был слишком качественным. Но по безупречной поверхности поползла паутина тончайших сколов и царапин. Боль, острая и чистая, пронзила его костяшки, но он её почти не почувствовал. Внутри горело сильнее.

Он опустился на колени перед испорченной стеной, опустив голову. Голос, вырвавшийся из его груди, был тихим, хриплым и полным такого горького самоедства, на которое он был способен только наедине с собой.

— Дурак. Какой же я беспросветный, жалкий дурак.

Он говорил это не из-за того, что раскрыл карты. А из-за того, что позволил этому человеку, этому упрямому, смертному, полному жизни человеку, добраться до того крошечного, забытого уголка в его душе, где ещё тлели угли чего-то, что когда-то было человеком. И теперь эти угли разгорались в болезненное, опасное пламя, которое могло сжечь их обоих.

Он оставался так долго, глядя на свои окровавленные костяшки и на тонкие трещины на безупречной стене. Символично. Его идеальный мир дал трещину. И виной тому был тот, кто сейчас мчался вниз по холму, прочь от него. Навсегда. Или нет?

Минхо поднял голову. Боль в его глазах медленно угасала, сменяясь знакомой, леденящей пустотой, а затем — холодной, стальной решимостью. Игра не закончилась. Она только что перешла на новый, куда более опасный уровень. Теперь он знал наверняка: Джисон боится. Но он ещё и чувствует. А то, что чувствует, можно использовать. Можно приручить. Или сломать окончательно.

Он встал, стряхнул с руки капли собственной, тёмной, почти чёрной крови и направился к скрытой двери, ведущей в его настоящую, потайную часть дома — комнату, где не было окон, а на полках стояли не книги по философии, а старые, пахнущие пылью и временем фолианты, написанные на мёртвых языках. И холодильник особого образца. Пора было вспомнить, кто он такой на самом деле. И какой ценой сохраняется его бессмертие. Даже если ради этого придётся разбить то единственное живое, что посмело к нему прикоснуться.