Сквозь отражение

Чёрный внедорожник замер у подъезда, больше похожего на чёрную дыру в стене старого дома. Дождь, начавшийся ещё за городом, теперь стучал по крыше машины дробной, навязчивой дробью. Минхо выключил двигатель, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая только шумом воды.

— Спасибо, что довёз, — пробормотал Джисон, пальцы уже нащупывали ручку двери. Ему нужно было бежать. Бежать от этого пронизывающего взгляда, от вкуса того поцелуя, который всё ещё жёг губы, как ожог от льда.

— Погоди, — голос Минхо остановил его. Он не смотрел на Джисона, а разглядывал мрачный фасад, текущие по грязным стёклам коридневатые потоки. — Здесь… ты живёшь?

Вопрос прозвучал не с презрением, а с искренним, глубоким недоумением, как будто он увидел, что кто-то добровольно поселился в склепе.

— Это доступно. И незаметно, — отрезал Джисон, оборонительно.

Минхо медленно повернул голову. Свет уличного фонаря, пробиваясь сквозь запотевшее стекло и струи дождя, рисовал на его лице скользящие тени.
—Незаметно… Да, пожалуй. Здесь можно раствориться. Стать тенью среди теней. — Он помолчал. — Это то, чего ты хочешь? Раствориться?

— Я хочу делать свою работу, — устало сказал Джисон. Усталость была неподдельной. Он чувствовал себя выжатым, как та самая тряпка, которой вытирали его разбитые иллюзии.

— Работа, — Минхо произнёс это слово с лёгкой, язвительной интонацией. — Ладно. Спи… если сможешь. Завтра в восемь. Не опаздывай.

Это было отпущение. Джисон выскочил на улицу, и ледяной ливень моментально хлестнул ему в лицо, смывая остатки прикосновений, запаха чужой машины, ощущения плена. Он не оглядывался, пока не услышал за спиной мягкий рокот отъезжающего внедорожника. Только тогда обернулся. Машина растворилась в завесе дождя и ночи, будто её и не было.

---

Квартира встретила его ледяным, сырым мраком. Джисон щёлкнул выключателем, скинул промокшие ботинки и пиджак, оставив их лужицей на полу. Душ был почти кипятком, он стоял под струями, пока кожа не покраснела, пытаясь смыть с себя ощущение чужих пальцев на затылке, чужих губ на своих. Но это было как татуировка — не снаружи, а под кожей.

Он наскоро разогрел консервированный суп, съел его, не чувствуя вкуса, и уже собирался рухнуть на диван, когда завибрировал телефон. «Неизвестный». Но на этот раз Джисон знал, кто это. Сынмин.

Он поднёс трубку к уху, не здороваясь.
—Говори.

— Ты… жив? — голос Сынмина звучал сдавленно, как будто он говорил, зарывшись головой под подушку.

— Пока что. Он отвёз меня домой. Поцеловал.

На том конце провода повисло молчание, прерываемое тяжёлым дыханием.
—Чёрт. Чёрт, Джис… Это уже…

— Я знаю, что это, — перебил Джисон. Он закрыл глаза. — Он играет. Или проверяет границы. Или и то, и другое. Феликс тебя предупреждал?

— Нет. Я… я стараюсь держаться подальше. Банчан что-то подозревает, но не знает что. Ты должен быть осторожнее. Ты… ты реагируешь на него?

Прямой вопрос. Джисон долго молчал, глядя на потолок, по которому ползла сырая тень от уличного фонаря.
—Я не знаю, что я чувствую. Отвращение. Страх. И… любопытство. Как перед пропастью. Хочется заглянуть, даже если знаешь, что упадёшь.

— Не падай, — резко сказал Сынмин. — Помни, ради чего ты здесь. Те девушки… они уже упали.

Их тела, бледные, с аккуратными дырочками на шее, снова встали перед глазами. Холодная ярость, острая и чистая, пронзила усталость.
—Я помню. Каждую. Сын… ты должен копать глубже. Найди связь между теми делами и агентством. Должен быть бумажный след. Контракты, отчисления, что угодно. И… проверь частную клинику «Сонён». Феликс вскользь упомянул её в разговоре с кем-то. Может, это источник его «особого» питания.

— «Сонён»… Ладно. Я попробую. Но ты… держись. И ради всех святых, не делай ничего глупого.

Связь прервалась. Джисон ещё минут пять сидел с телефоном в руке, потом отшвырнул его на диван. Он подошёл к заржавевшему сейфу, спрятанному за ширмой, открыл его и достал толстую, потрёпанную тетрадь в чёрной коже. Его дневник. Его оружие.

Он сел за стол, включил настольную лампу с зелёным абажуром, которая отбрасывала резкий круг света на разлинованные страницы. Взял перьевую ручку, которую любил за её безжалостную чёткость. И начал писать, выводя буквы с почти каллиграфической точностью, в которую отливала вся его накопленная ярость и смятение.

«Объект: Ли Минхо. Запись №7.
Внешнее наблюдение:Сохраняет безупречный контроль в присутствии группы. Способен мгновенно переключаться между публичной «тёплой» маской и абсолютной, нечеловеческой пустотой. Физический контакт подтверждает пониженную температуру тела (приблизительно 32-33°C). Реакция зрачков на свет — в норме, что исключает классический миф. Сила — выше человеческой (удерживал одной рукой без видимого усилия).
Психологический профиль (предварительный):Нарциссичен, манипулятивен, интеллектуален. Воспринимает окружающих как инструменты или развлечение. Имеет патологическую потребность в контроле над всем, включая эмоции и реакции других. Демонстрирует садистические наклонности в сочетании с холодным, почти научным любопытством. Моя персона вызывает у него интерес как «сложная задача» или «необычная добыча». Следует ожидать эскалации психологических игр.
Событие: физический контакт (поцелуй).Не носил сексуального характера. Был актом доминирования, меткой, проверкой реакции. Цель: спровоцировать, дестабилизировать, заставить потерять контроль. Моя реакция… неоднозначна. Физиологическое отвращение присутствует. Однако зафиксирован психологический отклик — вызов принят. Это опасно. ВАЖНО: Не позволять личным реакциям затмевать цель. Он — убийца. Красивый, харизматичный, но убийца. Его жертвы не имели выбора.
Следующий шаг:Укрепить внешнюю оболочку «покорного ассистента». Искать слабое место в его системе безопасности. Клиника «Сонён» — возможный ключ. Параллельно: давление на Хёнджина со стороны кредитора устранено (тело в реке). Связь с Феликсом? Вероятность 90%. Феликс представляет отдельную угрозу. Требует изучения.»

Он закончил запись, поставил дату и время. Чернила медленно сохли, впитываясь в бумагу, как яд. Он закрыл тетрадь, положил на неё ладонь. Это была его единственная правда в море лжи. И его единственный якорь.

---

Дождь хлестал теперь с силой тропического ливня. Хёнджин бежал. Не для тонуса, не для формы. Он бежал, как бегут от призраков. В наушниках гремел какой-то агрессивный рэп, но он не слышал слов, только бит, совпадающий с бешеным стуком сердца. Каждый удар по мокрому асфальту был попыткой убежать от картинки: пузыри на чёрной воде, тяжёлое пальто, утягивающее тело на дно.

Он промок насквозь за первые три минуты. Хлопья спортивного костюма прилипли к телу, кроссовки хлюпали. Он свернул в парк, где под скудной защитой голых деревьев было ещё страшнее. Ветви хлестали по лицу, как плётки. Он споткнулся о корень, упал на колени в ледяную грязь. И остался так, сидя на корточках, сжав голову руками, пока дождь стекал по его спине ледяными ручьями. Рыданий не было. Была только тихая, беззвучная истерика, спазм в горле и пустота за глазами.

— Хёнджин?

Голос пробился сквозь шум дождя и музыки. Он донёсся как будто издалека. Хёнджин не поднял голову.

Тень упала на него, и шум дождя над головой вдруг стих, сменившись глухим барабанным боем по непонятной поверхности. Он поднял глаза. Над ним, держа в руке большой чёрный зонт, стоял Чонин. Он был в тёплой спортивной куртке с капюшоном, из-под которого выбивались мокрые пряди чёрных волос. Его лицо, обычно такое энергичное и дерзкое, сейчас выражало только озабоченность и недоумение.

— Что ты, чёрт возьми, здесь делаешь в такую погоду? Тренируешься для роли утопленника? — спросил Чонин, но в его голосе не было насмешки. Была тревога.

Хёнджин попытался что-то сказать, но издал только хриплый, бессмысленный звук.

— Вставай, — Чонин сунул ему руку. Его хватка была твёрдой, несмотря на мокрую кожу. Он почти силой поднял Хёнджина на ноги. — Беги со мной. Мой дом в двух кварталах. Замёрзнешь насмерть.

Он не спрашивал. Он командовал. И в этой командной интонации была такая простая, братская забота, что у Хёнджина снова подкатил ком к горлу. Он позволил Чонину, под зонтом, который тот держал больше над ним, чем над собой, вести себя сквозь потоки воды.

Квартира Чонина была полной противоположностью стерильному гламуру Хёнджина или минимализму Джисона. Здесь царил творческий хаос. На стенах — плакаты с хип-хоп исполнителями и графити, на полу — разбросанные диски, футболки, спортивный инвентарь. Пахло кофе, краской от баллончиков и мужским парфюмом.

— Снимай всё это, — бросил Чонин, направляясь к шкафу. — Брошу в сушилку. Дай сюда.

Хёнджин, покорный, как ребёнок, начал стягивать с себя мокрые вещи. Он стоял посреди комнаты, дрожа от холода и стыда, в одних промокших боксёрках. Чонин, не глядя на него, протянул стопку сухой одежды: просторные спортивные штаны и толстый худи с логотипом какой-то неизвестной группы.

— Иди в душ, согрейся. Потом поговорим.

Душ в маленькой ванной Чонина был мощным, горячим. Хёнджин стоял под ним, пока дрожь не утихла, сменившись лёгкой, неприятной слабостью. Он натянул сухую одежду — она пахла чистым бельём и чем-то ещё, простым и уютным, что он не мог назвать.

Когда он вышел, на низком столике уже стояли две большие кружки с паром. Чонин сидел на полу, прислонившись к дивану, и жевал что-то.
—Садись. Чай. С мёдом. Для горла, — он кивнул на вторую кружку.

Хёнджин опустился напротив, взял кружку в ладони. Тепло обожгло кожу, но было таким блаженным.
—Спасибо, — прошептал он.
—Не за что, — отозвался Чонин. Он помолчал, изучая Хёнджина поверх края своей кружки. — Теперь говори. Что происходит?

— Я не могу…
—Можешь, — Чонин поставил кружку. Его взгляд стал жёстким, прямым. — Мы живём в одной клетке, Хёнджин. Я вижу, как ты разваливаешься по кускам последние недели. Вижу, как Феликс ходит за тобой, как тень. Вижу этот ужас в твоих глазах, даже когда ты улыбаешься на камеру. Я не Банчан, я не буду читать нотации. Но если на тебя давят… если у тебя проблемы… ты должен сказать. Мы — команда. Хреновая, нервическая, но команда.

В его словах не было пафоса. Только грубая, мужская солидарность, которая сломала последние защиты. Хёнджин опустил голову, и слова полились, тихие, сбивчивые, обрывочные. Не всё. Не про кровь. Не про то, как Феликс утопил человека. Но про долги. Про шантаж. Про страх потерять всё. Про ощущение, что он застрял в трясине, которая засасывает всё глубже.

Чонин слушал, не перебивая. Его лицо становилось всё мрачнее.
—Дерьмо, — выдохнул он, когда Хёнджин замолчал. — И этот твой кредитор… тот, что в реке?

Хёнджин кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
—Думаешь, Феликс причастен?
—Я не знаю. Но он… помог. Сказал, что вопрос закрыт.

— Феликс всегда знает, как закрывать вопросы, — проворчал Чонин. Он потер переносицу. — Ладно. Слушай. Ты сейчас никуда не поедешь в таком состоянии. Остаёшься тут. Завтра разберёмся. А эти долги… если они теперь у Феликса, нужно понять, что он хочет взамен. Не верю, что он просто так стал благотворителем.

— Я боюсь, — признался Хёнджин, и это прозвучало так по-детски, что ему стало стыдно.

— И правильно делаешь, — хмыкнул Чонин. — Страх держит в тонусе. Но ты не один. Понял? Если что — ты ко мне. Не беги в дождь. Позвони.

Он встал, достал с полки запасное одеяло и подушку, швырнул их на диван.
—Спи. Я на полу. Не спорь.

Он выключил верхний свет, оставив только тусклый торшер в углу. Хёнджин улёгся на диван, укрывшись одеялом, которое пахло тем же, чем и худи. Он смотрел в потолок, слушая, как Чонин ворочается на импровизированном матрасе из спортивных ковриков. Страх никуда не делся. Но он отступил, сдав часть территории тёплому, тяжёлому одеялу, звуку ровного дыхания другого человека в комнате и простым, грубым словам: «ты не один».

За окном ливень стихал, превращаясь в мерный, убаюкивающий шум. Впервые за много недель Хёнджин чувствовал не то чтобы безопасность, а точку опоры. Маленькую, шаткую, но реальную. И это было больше, чем он мог надеяться.