Сквозь отражение

Воздух в гримёрке был густым, будто пропитанным застывшим временем. Джисон вошёл, стараясь, чтобы его шаги были чёткими, уверенными. Но внутри всё дрожало. От паники после туалета, от угроз Феликса, от холодной изоляции после сообщения Сынмина. Он чувствовал себя камикадзе, который уже оторвался от палубы, но ещё не видит цели.

Минхо сидел на широком подоконнике, спиной к стеклу, за которым клубились вечерние тучи. Он смотрел на Джисона, и в его глазах не было ничего — ни вопроса, ни удивления. Лишь спокойное, всевидящее ожидание.

— Выжил? — спросил Минхо. Его голос был тихим, шелковистым.

— Да, — ответил Джисон, остановившись в центре комнаты, чувствуя себя манекеном на показе. — Просто нужно было привести себя в порядок.

— Конечно, — Минхо легко соскользнул с подоконника. Он подошёл к мини-барю, взял стеклянный графин с водой и два кристальных стакана. Вода, мерно наливаясь, звучала громче, чем любая музыка. — Стресс — штука интересная. Он делает людей... острыми. Прозрачными. Видны все трещинки, все страхи.

Он протянул один из стаканов Джисону. Их пальцы снова встретились. Холод стекла и холод кожи слились в один пронизывающий сигнал.

— Спасибо, — пробормотал Джисон и отпил, чтобы хоть что-то сделать. Вода была ледяной, безвкусной.

— Не за что, — Минхо отпил из своего стакана, но его взгляд не отрывался от горла Джисона, от движения кадыка. Он сделал шаг ближе. Дистанция стала неприличной. — Знаешь, я заметил кое-что, Джейсон-сси.

— Что именно? — Джисон попытался отступить, но упёрся спиной в край макияжного стола.

— Ты... дрожишь. Совсем чуть-чуть. В уголках губ. В пальцах, когда думаешь, что я не смотрю. И эта дрожь... она не от страха. Не целиком. — Минхо поставил свой стакан, освободив руку. Он медленно, почти невесомо, провёл кончиком указательного пальца по тыльной стороне ладони Джисона. Мурашки побежали по всему телу. — Она от возбуждения. От того, что ты оказался рядом с чем-то, чего не понимаешь. С запретной чертой. И тебе дико, до тошноты страшно, но и... безумно интересно. Не так ли?

Его голос был низким, гипнотизирующим. Джисон не мог оторвать взгляда от его лица, от полуоткрытых губ, за которыми скрывались те самые, чуть заострённые клыки. Он пытался найти хоть каплю насмешки, игры. Видел только голый, беспристрастный интерес. Хищника, изучающего новую, сложную добычу.

— Я здесь, чтобы работать, — выдавил Джисон, но его голос звучал слабо, предательски хрипло.

— И работаешь прекрасно, — согласился Минхо. Его палец теперь скользнул по линии скулы Джисона к виску, едва касаясь кожи. — Ты наблюдаешь. Ты впитываешь. Я это чувствую. Твой взгляд... он как скальпель. Ты пытаешься разрезать меня на слои, чтобы увидеть, что внутри. Но что, Джейсон, ты будешь делать, если однажды всё-таки разрежешь? Если увидишь то, чего так жаждешь? Испугаешься? Или... потянешься к этому?

Дыхание Джисона перехватило. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Он был парализован. Парализован близостью, этой чудовищной интимностью, лишённой всякого тепла. И самое страшное — где-то в самой тёмной глубине, под пластом ужаса, копошилось признание: Минхо был прав. Было влечение. Больное, извращённое, смертельно опасное влечение к этой тайне, к этой силе, к этой ледяной, нечеловеческой красоте.

— Я... — он не нашёл слов.

Минхо улыбнулся. Не холодно. Почти с нежностью. И от этого стало ещё страшнее.
—Не отвечай. Дай этому просто... быть. Сегодня после работы у меня есть планы. Ты поедешь со мной.

Это не было вопросом. Это был приказ, облачённый в бархат.

---

Сынмин, тем временем, стоял перед зеркалом в своей гримёрке, пытаясь заставить глаза блестеть хотя бы искусственно. Трясущимися руками он нанёс консилер под глаза, пытаясь скрыть следы бессонницы и ужаса. Сообщение Джисону было необходимостью. Жёсткой, болезненной. Но любой намёк на их связь теперь был подобен взрыву. Он чувствовал, как паутина лжи и страха сжимается вокруг них всех.

Он приехал в агентство, прошёл к студии, где Банчан досматривал сводки с прошлых концертов. Лидер группы казался усталым, но собранным, как всегда.

— Сынмин, садись, — кивнул он, не отрываясь от экрана. — Ты сегодня как? Голос в порядке?

— В порядке, — автоматически ответил Сынмин, садясь на стул. — Просто... много мыслей.

— У всех их много, — вздохнул Банчан, откинулся в кресле и провёл рукой по лицу. — Новости видел? Тело в реке.

— Видел, — тихо отозвался Сынмин, чувствуя, как холодеет внутри.

— Мутная история. И очень некстати. Сейчас полиция может начать копать вокруг, задавать вопросы... Нам всем нужно быть чище воды. Особенно Хёнджину. Он последние дни выглядит как живой труп.

— А как... новый ассистент? — осторожно спросил Сынмин, стараясь, чтобы голос звучал просто любопытно.

Банчан нахмурился.
—Джейсон? Загадка. Слишком спокоен. Слишком... проницателен. Минхо, кажется, им заинтересовался. По-своему. Это может быть либо очень хорошо, либо катастрофически плохо. Я не могу его прочитать. И это меня беспокоит.

В этот момент дверь открылась, и в студию вошли Минхо и Джисон. Сынмин почувствовал, как всё внутри него сжалось в тугой комок. Он увидел бледное, напряжённое лицо друга, его чуть расширенные зрачки. И увидел спокойную, почти влажную улыбку Минхо.

— О, Сынмин-щи, — произнёс Минхо, и его голос зазвучал с той сладкой, публичной интонацией, которая так редко была настоящей. — Как раз кстати. Знакомься, это Джейсон, мой новый щит. Джейсон, это Сынмин, наш главный вокалист. Обладатель самого чистого голоса и самых скучных носков во Вселенной.

Джисон повернулся к Сынмину. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах Джисона промелькнула молниеносная вспышка — паника, предупреждение, боль. Сынмин поймал её и тут же погасил, натянув на лицо вежливую, слегка отстранённую улыбку. Он протянул руку.

— Привет. Рад познакомиться. Надеюсь, Минхо тебя не слишком терроризирует.

Рукопожатие было быстрым, сухим, совершенно безличным. Кожа Джисона была холодной и влажной.

— Пока справляюсь, — ответил Джисон, и его голос прозвучал чуть более хрипло, чем нужно. — Наслышан о вашем вокале.

— О, не верь слухам, — отмахнулся Сынмин, отпуская его руку, чувствуя, как с него буквально стекает холодный пот под рубашкой. — Всё приукрашено.

Минхо наблюдал за этой сценой с выражением лёгкого, заинтересованного любопытства.
—Ну, раз познакомились, мы пойдём. У нас дела. Не скучай, Сынмин-щи.

Он положил руку Джисону на плечо — властный, обладающий жест — и повёл его к выходу. Джисон на мгновение обернулся. Его взгляд, полный немого вопроса и отчаяния, снова скользнул по Сынмину. Потом дверь закрылась.

Сынмин опустился на стул, чувствуя, как подкашиваются ноги.
—Всё в порядке? — спросил Банчан, пристально глядя на него.
—Да, просто... устал, — прошептал Сынмин, глядя в пол. Он только что предал своего лучшего друга. Ради их же безопасности. Но от этого не было легче. Только пустота и леденящий страх.

---

Хёнджин сидел в углу своей студии, прижав к груди скетчбук в чёрной коже. Карандаш в его руке дрожал, оставляя на бумаге нечёткие, нервные линии. Он не думал. Он просто позволял руке двигаться, вытаскивая на поверхность то, что клокотало внутри.

Из хаоса штрихов проступил контур. Чёрная роза. Не красивая, а уродливая, искорёженная, с толстыми, извивающимися стеблями, покрытыми острыми, ядовитыми шипами. Лепестки были похожи на обугленные лоскуты кожи. А вокруг, на листе, он начал ставить точки. Сначала карандашом. Потом взял тонкую кисть и алую краску, которую использовал для эскизов декораций.

Капли. Алые, сочные капли. Они падали с шипов, растекались по бумаге, будто кровь. Он ставил их с болезненной тщательностью, пока половина страницы не была усеяна этими кровавыми следами. Это было его состояние. Красота, пронзённая болью. Искусство, рождённое из страха и вины. Он смотрел на рисунок, и слёзы, наконец, покатились по его щекам, оставляя чистые полосы на тональном креме. Он был этой розой. И он истекал соком, которого, казалось, уже не осталось.

---

Чёрный внедорожник с тонированными стёклами мягко катил по ночной трассе, уносясь из ослепительного центра Сеула в сторону тёмных берегов реки Хан. Джисон сидел на пассажирском сиденье, глядя в окно на мелькающие огни. Минхо управлял машиной молча, его профиль в свете приборной панели был задумчивым и спокойным.

Они проехали мост, свернули на грунтовую дорогу, ведущую к одному из диких, неосвещённых берегов. Машина остановилась на краю узкой площадки, за которой темнела вода и уходил в небо силуэт большого, старого моста. Выключились фары. Наступила почти полная темнота, нарушаемая лишь светом далёких огней на другом берегу и бледным отблеском луны на воде.

Тишина была оглушительной. Слышалось только лёгкое постукивание двигателя, остывающего после поездки, да далёкий шум города-призрака за спиной.

— Зачем мы здесь? — наконец спросил Джисон, не в силах вынести это молчание.

— Чтобы услышать тишину, — ответил Минхо, не глядя на него. Он смотрел на реку. — В городе её нет. Только постоянный гул. А здесь... здесь можно услышать себя. Или понять, что внутри — такая же пустота, как и снаружи.

Он повернулся к Джисону. В полумраке его глаза казались абсолютно чёрными, бездонными.
—Ты сегодня боялся. Но не только Феликса или Банчана. Ты боялся себя. Того, что чувствовал, когда я был близко.

Джисон не нашёлся, что ответить. Правда была подобна ножу, приставленному к горлу.

Минхо медленно, как в замедленной съёмке, разомкнул ремень безопасности. Потом наклонился. Его движение было плавным, неотвратимым, как течение той самой реки. Джисон застыл, парализованный. Он видел, как приближается его лицо, чувствовал его прохладное дыхание на своих губах, пахнущее чем-то металлическим и сладким — тем самым синтетическим заменителем или... чем-то иным.

— Ты хочешь знать мою тайну, — прошептал Минхо, его губы почти касались Джисоновых. — Но секрет в том, что я тоже хочу узнать твою. Что прячется за этой маской холодного рассудка? Что за боль делает тебя таким... живым?

И он поцеловал его.

Это не был нежный или страстный поцелуй. Это было вторжение. Утверждение власти. Губы Минхо были прохладными, твёрдыми, безжалостными. Он не спрашивал разрешения, не искал взаимности. Он брал. Его рука вцепилась в затылок Джисона, удерживая его на месте, не давая оторваться. В поцелуе не было тепла, только всепоглощающая, леденящая интенсивность, которая выжигала изнутри всё — страх, мысли, сопротивление.

Джисон не ответил. Но он и не оттолкнул. Его тело напряглось до дрожи, разум взвыл в панике, но что-то глубинное, тёмное и запретное, на мгновение парализованное, отозвалось. Краткий, предательский импульс, желание вгрызться в эту холодную плоть в ответ, чтобы познать её вкус, её суть, даже если это будет последним, что он сделает.

Минхо оторвался так же внезапно, как и начал. Он откинулся на своё сиденье, его дыхание оставалось ровным, лицо — спокойным. Только глаза горели в темноте странным, тлеющим огнём, как у зверя, учуявшего кровь.

Джисон сидел, прижавшись спиной к дверце, его губы горели, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Во рту остался привкус — металла, дорогого чая и чего-то древнего, пыльного, вечного.

— Вот видишь, — тихо сказал Минхо, глядя прямо перед собой на тёмную воду. — Не так уж и страшно. Иногда, чтобы перестать бояться тьмы, нужно просто в неё шагнуть. Поехали назад. Завтра у нас тяжёлый день.

Он завёл двигатель, и свет фар прорезал ночь. Джисон молча смотрел в своё окно, на отражение собственного бледного, потрясённого лица. Линии только что стёрлись. Игра перешла в нечто иное. Что-то, для чего у него не было названия. Что-то, что пахло опасностью и падением. И поцелуем, который был похож на укус, которого так и не случилось. Пока.

(рисунок роза, рисовал Хван Хёнджин )