истории с фикбука

  Ericafly   

— Иди сюда, Чонин!

Смуглый темноволосый парень манит к себе такого же темненького ребенка, мини-копию себя. Мальчишка смеется и не желает подчиняться, предпочитая заливисто хохотать и раскачиваться на качелях. Его короткие волосы развиваются от ветра, а глаза счастливо жмурятся, он отрывает одну руку от поручня, чтобы помахать своему брату, что встревожено высунулся из кухонного окна, наблюдая за ним.

— Я приготовил обед! — продолжает заманивать старший, чувствуя, как в груди каждый раз замирает сердце вместе с новым покачиванием качелей, где веселилось его сокровище. — Скорее, на десерт твой любимый шоколадный пирог! И я его сейчас съем!

Мальчишка, только услышав волшебное слово, сразу тормозит маленькими ножками о землю, чуть не разодрав себе коленки. Он молнией слетает со своего места, чтобы только хён не успел съесть его вкусняшку.

Кенсу облегченно и счастливо улыбается, глядя, как Нини торопится в дом, пробираясь сквозь высокую траву в саду. Его щечки порозовели от свежего воздуха и радости. Он дернул за дверную ручку и через секунду уже примчался в кухню, представая перед хитро улыбающимся братом.

— Давай пирог, — заискивающе тянет мальчик, протягивая грязную ладошку.

— Э, нет, — складывает руки на груди Кенсу, еле сдерживая улыбку, так и рвущуюся с губ. — Сначала вымой руки, а потом поедим. Но начнем с основного блюда, а пирог – это десерт.

— Ну Кенсууу, — заканючил Чонин, прекрасно зная, как на старшего действуют его слезки, которые он мог вызвать буквально по любому поводу. Его темные глаза заблестели.

Кенсу тут же подхватывает маленькое тельце на руки, не в силах смотреть, как соленые капли скатываются с длинных ресничек. И хоть он и знает, что все это наиграно, но все равно не может позволить Чонину даже единственную слезинку. Он его слишком любит. Парень крепко чмокает пухленькую щечку, проводя свободной рукой по лицу, стирая мокрые дорожки.

— Помоешь ручки, и получишь кусочек пирога, договорились? — он поудобнее перехватывает брата, направляясь в ванную.

— Хорошо, — недовольно бурчит мальчишка, но в уголках его пухлых губ уже проскальзывает улыбка. Он всегда получал свое, тем или иным способом, но получал в любом случае.

Смотря, как стремительно меняется настроение у брата, Кенсу не может не улыбаться. Рядом с ним он улыбается всегда, ведь как можно не радоваться, находясь с этим ярким солнышком? Его заразительный смех, то, как он сонно трет глаза после сна, его маленькие пальчики на руках и ногах, которые Кенсу обожал целовать, чем опять же вызывал бурю восторга у ребенка. Его брат был самым ценным в его жизни, сам был этой жизнью.

***

Сюмин рассматривал старое здание, возвышающееся перед ним. Оно откровенно пустовало, и было видно, что давным-давно здесь уже не ступала человеческая нога. Сад, что раскинулся вокруг дома уже почти полностью поглотил почерневшие стены и запыленные окна. Ветви деревьев были густо усыпаны листовой и громко стучали о деревянную обшивку стен. Сухая трава высотой доходила едва ли не до макушки парня, что нерешительно остановился у калитки, не отваживаясь ступить за нее. Все в этом месте выглядело неприветливым и, откровенно говоря, напоминало ужастик. Знаете, такой, с призраками и зомби?

Старая рассохшаяся дверь скрипела на ветру, словно приглашающее распахиваясь перед редким гостем, что решил нарушить царящее здесь запустение. Сюмин стряхнул странное ощущение, что накрыло его на несколько мгновений. Показалось, что из крайнего окна на втором этаже на него кто-то смотрит.

— Ну и хрень может почудиться после долгой дороги, — пробурчал себе под нос парень, подхватив огроменный чемодан за ручку, таща с собой еще несколько сумок. Хочешь не хочешь, но придется осваиваться здесь. Теперь это его новый дом. — В какую же дыру меня поселил Тао.

Тяжело вздыхая, Сюмин пробирался сквозь запутывающуюся в ногах траву, что густыми сплошными зарослями покрывала весь сад и двор. Она даже пробралась за забор, служа доказательством запустения и уныния. Хоть здесь и так почти нет прохожих, поэтому значения не имеет, какой заросший тут двор. Скрипели ветки старых деревьев, а им вторила несмазанная дверь, что, казалось, хищно оскалилась, когда парень, пробравшись сквозь травяные заросли, ступил за порог.

***

Тонкие губы изогнулись в усмешке, а длинные пальцы легко скользнули по ветхой оконной занавеске, отпуская ее. У него появились гости. Теперь можно и поиграть.

***

Собственно, эту полуразвалившуюся громадину, Сюмину, можно сказать, подарили на несколько месяцев. Парень потерял и работу, и квартиру, полностью погрязнув в долгах, уже и не надеясь выбраться из этой выгребной ямы, куда попал по собственной глупости. Азартные игры, казино, карты, сумасшедшие денежные ставки, невероятные выигрыши, и столь же потрясающие проигрыши. Последних у Сюмина почему-то оказалось больше. Поначалу все шло отлично, деньги плыли к нему рекой, словно сама удача улыбалась парню, благословляя на новые подвиги. Он быстро привык к шикарным машинам и дорогим проституткам, привык потягивать баснословно стоящий коньяк, сидя на веранде собственного особняка. И как же сложно было терять все сразу, тут же спускаясь с небес на землю, а потом – и в самый ад.

— Ну, что будешь делать? — Тао, его лучший друг, единственный, кто его не бросил после грандиозного провала. Именно он стал тем, кто не дал Сюмину пропасть.

— Не знаю, колеблюсь между револьвером и таблетками, — даже в такой ситуации он попытался отшутиться, скрывая отчаяние, что терзало его душу.

— Бери таблетки, — посоветовал светловолосый, закидывая ногу на ногу, — дешевле, и хлопот меньше. Ну а серьезно? У тебя есть план? Богатые родственники? Заначка на чёрный день? Хоть что-нибудь? — он с надеждой смотрел в глаза друга, полные обреченности.

— Ничего, Тао, меня сожрут кредиторы или те парни из казино. Первые в тюрьму засадят, а вторые пришьют где-то в подворотне, - Сюмин со стоном спрятал лицо в ладонях.
Они сидели в парке на их любимом месте, на их собственной лавочке, где парни провели светлые годы детства.

— Сколько ты должен? — задал главный вопрос парень, чуть наклонившись к собеседнику. — Сколько, Сю?
Парень шепнул сумму из-под прикрывающих губы ладоней, что прозвучала зловеще. Тао присвистнул и откинулся на спинку лавки, взъерошивая волосы. Он, конечно, ожидал, что все паршиво, но чтобы настолько...

— Мне конец? — задал риторический вопрос Сюмин, бросив взгляд на друга.

— Ну, почти. Был бы конец, если бы у тебя не было меня, — китаец хитро ухмыльнулся. — Помогу тебе, куда же денусь.

— Я... Не за этим тебе позвонил! — начинает возмущаться парень, ужасаясь тому, как выглядел его поступок со стороны. Он ненавидел брать у кого-то в долг, даже если это был его лучший друг.

— Помолчи, Сюмин. Выслушай, а потом будешь психовать, — Тао не любил всех этих совестливых ужимок, когда и сам был не совсем чист на руку. — Ты уедешь из города, а я пока попытаюсь разрулить твои дела. Не спорь! — он предостерегающе заткнул друга и продолжил: — Дом я тебе выделю, платить за него не нужно, он принадлежит мне. Поселишься и перекантуешься там пару месяцев, пока я все не улажу.

Сюмин насуплено молчал, но по его глазам было видно, что он готов был ухватиться за любую спасительную соломинку.
И вот, теперь ему достался этот «шикарный» особняк с собственным садом и бассейном в виде огромной зацветшей лужи посреди двора. И откуда у Тао такой экземпляр?

***

Изнутри дом выглядел не так уныло, хотя все же довольно пугающе. Здесь даже была вполне сносная, хоть и старая мебель, прикрытая белыми простынями. Повсюду толстым слоем лежала пыль, но было видно, что когда-то здесь было даже красиво. В своеобразном стиле, конечно, но все таки симпатично. Высокие потолки и массивные люстры, старинная деревянная мебель с витиеватой резьбой, бархатные выцветшие обои и множество картин в золоченых рамках.

Сюмин проходил комнату за комнатой и не переставал удивляться роскоши, хоть и угасшей, но не менее величественной. Больше всего его поразила коллекция старинных фотографий на стенах в коридоре. Там были собраны, казалось, множество совершенно разных, непохожих на себя людей. Они явно не были одной семьей, хотя вполне вероятно, могли оказаться и дальними родственниками. Снимки были старыми и выцветшими, но на них можно было смотреть часами, любуясь красотой тех дней, ловя навечно запечатленные черно-белые улыбки. Молодые, старые, подростки, младенцы, мужчины, женщины, несколько собак и даже пара лошадей. Некоторые фото были сделаны в помещении дома, а некоторые в саду возле него. Здание присутствовало практически на каждой картинке.

Побродив по дому несколько часов, парень обнаружил, что тот вполне пригоден для жилья, если немного прибрать пыль. Тут имелись даже вода и электричество, что было вообще удивительным, судя из того, как выглядит здание снаружи. Всё-таки Тао не стал бы его селить совсем уж в сомнительные апартаменты.

В спальне на втором этаже было ужасно пыльно, а воздух казался гнилым и спертым. Но усталось брала свое, а глаза уже просто слипались. На стене, покрытой истончившимися обоями, висела пара фотографий. С них улыбались симпатичный маленький мальчик и парень постарше. Они были очень похожи, и, глядя на них, чувствовалось какое-то необъяснимое тепло.

Сюмин утомился и, откинув покрывало с массивной кровати, плюхнулся на нее прямо в одежде. Еще столько всего предстояло сделать, закупить продукты, поубирать, приготовить еды... Мысли все клубились и клубились в голове парня, пока он медленно уплывал в страну снов.

***

Он заснул, и теперь можно наконец перестать прятаться, будто вор. Почему я должен скрываться от кого-то в собственном доме? Ах да, я же затеял игру с этим милым пухлощеким пареньком. Так и хотелось помять его щечки.
Он совсем близко, я могу дотронуться до него рукой, и одновременно не могу. Какая ирония. Только бы он не достался кому-нибудь другому, я первый заприметил его, он мой. Слышите? Мой!

***

Годы летели незаметно в своей беззаботности. Кенсу наблюдал, как растет его братишка, как меняется его пухлое лицо и исчезают детские щечки. Ему было всего 10, но он уже пытался казаться донельзя самостоятельным, чем неизменно смешил старшего. Тот никогда не отказывал себе в поводе, чтобы потискать мальчика, или побаловать его чем-то вкусненьким, сводить на прогулку, да что угодно, лишь бы побыть рядом, стараясь словить каждое мгновение такого скоротечного детства.

Чонин взрослел, становился то вредным, то наоборот ласковым и мягким, капризничал, или же был поразительно покладистым. И старший никак не мог понять, какой же характер у его брата, каждый раз сталкиваясь с новой чертой.
Но он был безгранично этому рад, потому как обожал узнавать Чонина со всех сторон.

Он желал оградить его заботой и заслонить от целого мира.

— Кенсу! Я пойду поиграю в футбол с друзьями на соседнем дворе! — мальчик бежит к брату, умоляюще заглядывая тому в глаза. — Пожалуйста, хён.

Старший прищуривается, но легко улыбается, кивая. Как он мог отказать в радости своему братишке, когда тот так смотрит. Он нежно обхватывает тонкие плечики руками.

— Иди, только не задерживайся допоздна, — отвечает парень, все еще не отпуская Чонина. — Будь осторожен, не поранься, не запачкайся, не грусти... — он хотел что-то добавить, но почувствовал, как его чмокнули в щеку и проворно выскользнули из рук.

— Я пошел, хён! — крикнул мальчик уже со двора, махая рукой старшему брату, что тепло улыбнулся ему вслед.

Кенсу приложил ладонь к щеке, где растворялся отпечаток нежных детских губ, и подумал, что он, пожалуй, самый счастливый человек на планете.

***

Проснувшись, Сюмин почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он заворочался от неудобной позы, ощущая, что все тело затекло. Парень несколько секунд приходил в себя, вспоминая, как оказался здесь. Сначала из памяти обрывочно всплывали воспоминания, не желая составлять четкую картину. Еще ему снился какой-то странный сон, что, в отличие от памяти, отлично вспоминался. Ему снились два брата и они, кажется, жили в этом же доме...

Парень мотнул головой, наконец приходя в себя. Одежда неприятно липла к телу, и Сюмин решил сначала сходить в душ, а потом сразу же приняться за уборку здесь. Он был очень чистоплотным, поэтому вид огромного количества пыли его немного бесил. Он поднялся с кровати и понял, что комната будто изменилась. Он не мог точно сказать, в чем именно, но перемены все же произошли. Решив пока не заморачиваться, он начал подниматься по скрипучей лестнице на второй этаж. Там, кажется, была ванная комната. Со стен на парня смотрели десятки лиц на фотографиях. Это, нужно признать, было довольно пугающе.

Сюмин быстро взбежал по ступенькам, но замер на последней. Теперь он понял, что показалось ему тревожным. Запах. В комнате отчетливо пахло парфюмом. Но он им совсем не пользовался. И мыло, и гели его были без запаха, тогда что...

Его руки что-то коснулось, от чего Сюмин вскрикнул, мгновенно преодолел коридор и заскочил в ванную, закрывшись на защелку. Сердце бешено колотилось, и парень осмелился взглянуть на ладонь, в которой каким-то образом оказался зажат маленький флакончик с парфюмом.

— Откуда это?! — парень разжал пальцы, и хрупкое стекло запрыгало по плиткам пола, но не разбилось. В воздухе быстро расплылся все тот же тонкий аромат духов. Что-то почти неуловимое, но донельзя притягательное.

Сюмин пошатнулся, пытаясь ухватиться непослушными пальцами за край раковины. Но ладонь лишь заскользила по гладкой эмали, не находя опоры. Парень потерял равновесие и больно ударился об острый угол полки, стукнувшись о стену, сползая по ней.

Голова была рассечена, и на кремовом кафеле расцвели алые узоры, что тянулись за окровавленными волосами. Тело тяжело опустилось на пол, безвольно обмякнув. По виску Сюмина скатывались тяжелые капли, пачкая его белую футболку.

Удушающий аромат неизвестного парфюма заползал в ноздри, заставляя вдыхать его раз за разом. Он смешивался с металлическим ароматом крови, становясь еще более безумным. Сюмин затуманенным взглядом пытался обвести ванную. Нужно было подняться...

Перед ним кто-то заботливо склонился. Лицо было расплывчатым и неясным, но по фигуре можно было судить, что это мужчина. Откуда посторонний в доме? Неужели грабитель? Мелькнули светлые волосы, руки с длинными пальцами, что тянулись к его лицу, а дальше – темнота. Сознание отключилось и уплыло, сдавшись под напором боли и шока.

— Ну и почему вы такие хлипкие? — бледный парень опустился на колени перед бессознательным Сюмином. — Человечество совсем испортилось. Ну подарил я тебе бутылочку своих любимых духов, так что, стоит от этого в обморок падать? — он легонько провел ладонью по окровавленным волосам. На руке остался красный след, и незнакомец сильно вдохнул, хищно раздувая ноздри.

— Сладкий... — он потянул носом, ближе наклоняясь к темной голове. — Лучше уходи отсюда, — тонкие губы шепчут в самое ухо, от чего Сюмин вздрагивает даже в бессознательном состоянии. Светловолосый парень позволил себе еще пару секунд наслаждаться ароматом, витавшим в воздухе, прежде чем подняться с колен и выйти за дверь, проводя языком по окровавленной ладони. — Слишком приторный... — слышится уже откуда-то издалека.

***

Сегодня они праздновали четырнадцатый день рождения Чонина. Весь дом был увешан шариками и цветными картинками. Кенсу потратил на декорации почти весь день, а остальное время у него ушло на приготовление праздничного обеда. Он старался и спешил к тому моменту, как братик вернется со школы. И подарки у него уже заготовлены, и настроение праздничное, и этот день обещает быть просто идеальным.

Скрипит, отворяясь, входная дверь, в которую тихо проскальзывает младший. Его голова опущена, так что длинные прядки волос скрывают глаза. Он пинком отбрасывает сброшенный рюкзак. Его одежда измятая и грязная, и кое-где на коже видны свежие царапины.

Кенсу только что вышел из кухни еще в фартуке, он сразу приметил настроение Чонина, его ссадины. Парень обеспокоенно хмурится. Он всегда интуитивно чувствовал, когда что-то неладное творится в душе брата. И всегда помогал ему с любыми проблемами. На то они и семья.

Старший подходит и присаживается возле понурившегося мальчика. Тот еще больше склоняет голову, не желая показывать лицо. Но от взгляда Кенсу не скрыть блестящие дорожки слез и припухшие веки на смуглом личике.

— Расскажи мне, — просит он, легко трогая подбородок Чонина. — Что случилось?

Теперь день рождения и любимый шоколадный пирог отходят на второй план, ведь с его сокровищем что-то не так.

Мальчик молчит, лишь легко отклоняясь от прикосновения. Но Кенсу настойчив, он берет его за плечи и придвигается ближе, заглядывая под длинную челку в глубокие омуты глаз в которых искрились непролитые слезы.

— Скажи, — продолжает настаивать он, и Чонин сдается под наплывом бесконечной нежности, прижимаясь щечкой к теплой ладони, поглаживающей его.

— Это... Они набросились, говорили... Плохое о родителях... - между всхлипами проскальзывают отрывистые слова. — О тебе... - паренек не может закончить, заливаясь горькими слезами.

Кенсу притягивает его ближе к себе, укладывая его голову себе на плечо. Мальчик садится на колени к брату, давая полную волю слезам. Парень успокаивающе гладит темные спутанные волосы, понимая, что самое главное сейчас – отвлечь брата. Он знал, что день, когда начнутся разговоры, когда-нибудь да настанет. И понимал, что первым, кто столкнется с ними, станет
Чонин. Его маленькое солнышко примет на себя весь удар.

— Хён... — разлепив потрескавшиеся губы, шепчет мальчик.

— Да, Нини? — он склоняется к маленькому лицу, придвигаясь еще ближе. Сердце просто готово разорваться в груди. Он чувствует такую сильную боль и волнение за этого маленького человечка. Хочется схватить и никогда не отпускать хрупкое тельце из своих рук. Хочется обнимать, гладить и целовать мягкую бархатную кожу. Хочется взять на себя все невзгоды и печали и подарить этому светлому созданию лишь радость и счастье.

— Мы – выродки? — слово звучит резко и отрывисто, непредназначенное для невинного ребенка.

— Нет, солнышко. Те, кто говорит это, не знают о нас ничего. Не бери это в голову... — в каком-то необъяснимом порыве, в бездонной пучине нежности, Кенсу скользит губами к маленькому рту Чонина, легонько чмокая того в губы. — Все будет хорошо, я тебе обещаю.

Мальчик недоуменно распахивает глаза, но видит в лице брата такую безграничную любовь, что снова позволяет ему прикоснуться к своим губам. Он не видит в этом ничего аморального, наоборот, лишь доказательство того, что Кенсу — единственный кто никогда его не бросит и не обидит. Он всегда будет рядом, с теплыми объятиями и вкусной едой, с улыбкой на губах и постоянной заботой в глазах.

Поэтому, когда старший плотнее прижимается к мягким губам, Чонин только расслаблено позволяет ему продолжать. Он думает, что так Кенсу проявляет свою братскую любовь. Всего лишь родственные чувства.

***

Неприятный желтый свет ламп закрадывался под веки, раздражая чувствительный зрачок. Все плыло, голова кружилась и дико раскалывалась, а конечности онемели. Снова до невозможности реальный сон. Он все еще стоял перед глазами, не желая испаряться. Он повис в сознании, будто мираж, такой зыбкий и одновременно реальный. Попытавшись открыть глаза, Сюмин вызвал лишь острую вспышку боли в пульсирующих висках. Ужасно мучила жажда.

Парень поморщился, но преодолел дискомфорт и прогнал темноту. Он все еще был в ванной, что и неудивительно. Сфокусировавшись на своих руках, он обнаружил, что они в крови.

— Какого хрена? — Сю попытался восстановить в памяти всю картину происходящего. Картина восстанавливаться не хотела, оставляя вместо себя лишь отрывистые куски воспоминаний. Парень провел рукой по голове и обнаружил, что все волосы слиплись и затвердели. Он ошарашено поворачивается к стене, чтобы замереть от шока.

Там, где он ударился о кафель, темнело красное пятно, от которого тянулась вниз темная дорожка, когда его безвольное тело оседало на пол. Но поверх всего этого чьей-то измазанной в его крови рукой, было написано лишь одно слово: «Уходи».
Сердце замерло на секунду и бешено застучало, словно пытаясь сбежать из груди.

— Это что, шутка? — парень отползает от жуткого места, все еще не найдя в себе сил подняться с пола. — В таком случае мне нихрена не смешно!! — крикнул он, чувствуя, как все сжимается от липкого тянущего чувства страха.

Слишком эта картина была похожа на сцену из фильма ужасов. Подогнанный адреналином, Сюмин поднимается, придерживаясь о бортик ванной. Он бросает мимолетный взгляд в зеркало, неосознанно, но видит там окровавленное лицо... И после этого нервы окончательно не выдерживают, и парень почти бегом убирается из помещения, с силой грохнув за собой дверью. Страх сменяется злостью, боль отступает на второй план, кулаки невольно сжимаются.

— Кто бы это ни сделал, и кто бы ни шатался в этом доме, обещаю, ты пожалеешь, — шипит сквозь зубы парень, все больше распаляясь от сжигающего чувства злобы. Его натура берет верх, и скромный на первый взгляд Сюмин становится машиной для убийства.

Он врывается в гостиную, по пути сшибая все двери, минует полутемный коридор с развешенными в нем фотографиями, вырывается на крыльцо. Только свежий воздух помогает при таких неосознанных приливах ярости.

Облокотившись о старую деревянную балку, на крыльце стоит парень, который, кажется, только что постучал в дверь. Сознание снова заволакивает, и Сюмин особо не задумываясь, хватает совершенно незнакомого парня за воротник, припечатывая к колонне.

— Это ты?! Ты тут похозяйничал?! — выплевывает в лицо незнакомцу Сю. — Понравилось, наверное?! Весело? — он с новой силой ударяет парня о деревянную поверхность.

— Что вы делаете! — тот наконец обрел дар речи, и даже попытался оттолкнуть державшие его руки. — Я ваш сосед, и вас, и этот дом вижу впервые! Отпустите меня, я ничего не сделал! — в конце его речь срывается на скулеж, а глаза в ужасе жмурятся.

— Сосед, говоришь? И давно ты тут соседствуешь, а? В ванной тоже ты «пососедствовал»?! — Сюмин и не думает отпускать парня, ни капли не веря его словам. Его мозг хотел найти виноватого, и он с этим справился. Теперь только остается наказать его, и дело сделано. Логика и здравый смысл в этом случае никак не помогут, они убираются на второй план и затыкаются под непрекращающимся напором ярости.

Парень, заметив, что вести разговор с сумасшедшим бесполезно, отчаянно брыкается, стараясь освободиться. Он тщетно изворачивается из стальной хватки, но мышцы, что его сжимают, очень крепки. Тогда предпринимается еще одна попытка воззвать к здравому смыслу:

— Эй, я не понимаю, о чем вы говорите! Посмотрите на меня, я вас не знаю, так зачем мне вредить вам?! Отпустите, пожалуйста... — он всхлипывает совсем как девчонка.

Сюмин хмурится, понемногу начиная приходить в себя. Вспышки гнева длятся недолго, но очень продуктивно. Он осознает, что набросился на совершенно незнакомого парня, и теперь сжимает его, почти придушив.

Руки резко разжимаются, и незнакомец кашляет, потирая шею. Он не спешит убегать, как обычно делали люди, которые тесно общались с Сюмином во время его яростных атак. Сосед, как он себя назвал, распрямился и взглянул в темные глаза.

— Господи... Простите, я... На меня такое часто находит, я ужасно виноват перед вами. Я компенсирую вам ущерб... — Сю бормочет, не зная, как теперь вести себя с человеком, которого чуть не придушил, оскорбил и унизил. Но его обрывают на полуслове.

— Я — Чен, ваш новый сосед, очень приятно познакомиться, — он протягивает руку в совершенно открытом жесте.

***

Через несколько минут они уже сидят в пыльной гостиной, где Сюмин так и не успел прибрать, и пьют чай из старинных позолоченных чашек, которые обнаружились в буфетном шкафу. Чен оказался совсем не обидчивым парнем, он адекватно воспринял извинения и объяснения Сюмина, и предложил сделать вид, что ничего не произошло. Конечно, в данном случае слово адекватно не совсем приемлемо, сам Сю бы уже давно убежал от самого себя в такой ситуации, вдобавок потребовав денежную компенсацию за нанесенный ущерб. Но Чен благосклонно принял устные извинения и даже согласился на чаепитие.

— Итак, давно вы тут поселились? Я вот только недавно переехал и сразу же решил заводить новых друзей. Пока вы первый, к кому я пришел, и вот...

Сюмин снова залился краской, понимая, что он полный придурок и теперь не сможет без зазрений совести общаться с Ченом.

— ...и вот, я вам принес угощение, — не обращая внимания на смущенного Сю, продолжает парень, пододвигая сверток с тортом на журнальном столике.

— Что вы, не стоило... — Сюмину ужасно неудобно в такой ситуации. Он мотал этого парня за шиворот, а тот его кормит тортиком. Как глупо...

— Это простое гостеприимство, — возражает Чен и тянется за ножом. Он разворачивает и легко режет торт на небольшие кусочки. Яркая клубничная начинка стекает по металлическому лезвию и капает на столешницу. Сосед извиняется и вытирает капельку пальцем, облизывая его.

Сюмина мутит. Красное желеподобное клубничное варенье слишком сильно напоминает кровавые разводы наверху в ванной. Стоп...

Его лицо и голова! Они же окровавлены! А боль? Куда делась боль, ведь он разбил голову и провалялся в отключке несколько часов. Парень вскакивает из-за стола, игнорируя удивленный взгляд Чена, тот только молча проводит его, когда он скрывается в двери спальни.

Гладкая блестящая поверхность зеркала отражает запыленную комнату, белые чехлы на мебели, бледное испуганное лицо, но не кровь. Темные волосы лежат в беспорядке, но на них не видно и следа рубиновой жидкости. Ничего, словно он не провалялся в красной луже в ванной. Голова закружилась с новой силой, тошнота давала о себе знать. Сюмин присел на кровать, головой прислоняясь к деревянному столбику.

— Я сошел с ума, — констатирует он, с силой проводя рукой по щеке.
Из гостиной слышатся шаги, и в спальню заглядывает обеспокоенное лицо Чена. Он несмело интересуется:

— С вами все в порядке? Вы побледнели.

— Я... Да, просто неважно себя чувствую. Что-то голова кружится... — Сюмин прикрыл глаза.

— О, вы, наверное, перенервничали из-за стресса, — Чен проходит в комнату и присаживается рядом с парнем на кровать.

— Наверное, столько всего случилось за такое короткое время... Откуда вы знаете про стресс? — в туманящейся голове все еще сохранилась способность здраво мыслить.

—Я все знаю, — как-то ласково отвечает Чен и кладет нож, запачканный красным клубничным вареньем прямо на покрывало. Его рука нежно проводи по щеке Сюмина, оставляя на ней липкий след.

Глаза парня расширились, мозг отказывается понимать всю абсурдность ситуации. В это время Чен поудобнее перехватывает нож, и Сюмин видит, как тот медленно погружает железную рукоятку к нему в грудь. Лезвие входит в грудную клетку, словно в масло. Боли и страха не было, и парень просто отключился уже второй раз за день.

***

— Не нужно, Кенсу, — парень отталкивает протянутый сверток с обедом. — Я поем в столовой.

— Ты же всегда брал мои обеды, так что случилось на этот раз?

— Обеды носят только младшеклассники... — Чонин замялся, не зная, как лучше сказать это. — Понимаешь, я уже не такой...

— Уже взрослый? — хмыкает Кенсу, облокачиваясь на кухонную столешницу. Ему всего шестнадцать, а уже начинаются эти разговоры о взрослении. Или действительно, его мальчик вырос?

— Да, — твердо кивает парень, набрасывая куртку на плечи.

Как же он похорошел за последнее время. Старший все чаще ловит себя на этой мысли в последнее время. Еще совсем недавно он наслаждался прикосновениями к теплой коже и тоненьким ручкам и ножкам, а теперь Чонин «вырос» и превратился в колючего подростка. Вместе с тем изменился его характер, и из мягкого покладистого мальчишки вырисовался недоверчивый замкнутый парень. Когда он успел так измениться? Теперь Кенсу довольствовался лишь несколькими холодными фразами в день и слишком редкими мимолетными прикосновениями. Это убивало...

— Нужны деньги на столовую? — последняя попытка еще немного удержать Чонина.

— У меня есть, — коротко отвечает тот, продолжая одеваться, не одаривая Кенсу даже мимолетным взглядом.

— Возьми зонт.

— Хорошо.

В душе Кенсу рвется бесконечное чувство любви, но он сдерживает его, понимая, что Чонину не нравится его чрезмерная забота. Теперь не нравится. Господи... Старший сходил с ума, он словно лишился наркотика и теперь мучается в бесконечной ломке.

Чонин уже хочет выйти за дверь, как чувствует крепкие руки, что обхватили его со спины. Не сказать, что ему неприятно такое прикосновение, просто...

— Пусти, ну, — он слабо дергается.

— Зачем ты так со мной, Нини? — Кенсу кладет подбородок на темный затылок, крепче обхватывая тонкую талию руками.

— Я опаздываю в школу, — уходит от ответа он, продолжая вырываться.
Кенсу тихо сгорает и больше не может себя контролировать. Он провел на такой диете из редких взглядов и сухих слов слишком много времени.

Старший разворачивает брата к себе и жадно вглядывается в родные черты лица. Пухлые губы стали еще больше, а мягкие скулы очертились и выглядели слишком заманчиво. Темные глаза смотрели недовольно.

— Я люблю тебя, Чонин, ты это понимаешь?

Парень не отвечает, продолжая хмуриться и вырывать руки из настойчивых пальцев брата. Тогда Кенсу плюет на все правила и запреты, склоняясь как раньше к теплому рту.

— Что ты делаешь?! — младший сильнее задергался, максимально отклоняясь назад. — Кенсу, нет!

— ДА! — рычит старший и наконец дотягивается до желанных губ.

Чонин мычит, сопротивляется, пытается укусить губы и язык брата, чем лишь распаляет его. Он не забыл еще те времена, как Кенсу целовал его в детстве, но тогда он был ребенком и списывал все на братскую любовь... А сейчас это кажется диким и неправильным. Ужасным.

Кенсу самозабвенно посасывает теплые губы, проталкиваясь языком сквозь зубы. Одна рука требовательно давит на подбородок, заставляя Чонина открыть рот, а вторая все так же крепко держит его за талию, не давая сбежать. Сейчас его очередь получать удовольствие, и пусть потом Чонин будет его ненавидеть, пусть...

Младший стонет от бессилия и обиды, но эти звуки только дают еще больше свободы Кенсу. Тот тоже стонет в поцелуй, но от наслаждения. Чонин это понимает, и от осознания становится в два раза хуже.

Подросток собирает последние силы и сильно кусает брата за язык. Кенсу вскрикивает и отстраняется, вытирая кровь с губ.

— Что, так противно? — горько спрашивает он. — Раньше тебе нравилось.

— Это неправильно, хён! — Чонин крупно дрожит, а его глаза полны крупных слез.
Кенсу это видит, и понимает, что натворил лишнего. Как же он ошибся, с этим маленьким нежным существом, скрывающимся в толстой колючей оболочке, нельзя вести себя грубо.

— Прости, Нини, прости меня... — он умоляюще тянет руки к брату.

Тот качает головой и судорожно оправляет одежду, хватая рюкзак.

— Чонин! Не уходи, пожалуйста, выслушай меня!

— Да пошел ты!

Громко хлопает дверь, в шкафу звенит посуда. Кенсу прикрывает глаза, чувствуя, как грудь рвется от боли и отчаяния. Что он наделал...

***

Чувствуя необъяснимое чувство дежавю, Сюмин с трудом разлепляет веки. В комнате холодно, так холодно, что постукивают зубы, ударяясь друг о друга. В воздухе кружатся мелкие частички пыли, оседая на коже. Тихо цокают часы, отмеряя секунду за секундой. Снова сон... Стоп! Он не мертв? Колючий воздух напоминает о себе мурашками по телу. Мертвые не чувствуют холода. Или чувствуют?

Поднявшись с мягкого покрывала, парень наклоняет голову. В груди не торчит рукоятка от ножа, и нет никакого клубничного варенья. Нет кровавых разводов на лице и... Он бежит по полутемному коридору, минуя ряды потускневших от времени фотографий. Ванная комната блестит кремовой плиткой и мерзким желтым светом ламп. Ни следов крови, ни маленькой бутылочки со странным парфюмом. Сюмин принюхался, но почувствовал лишь стойкий запах застоявшейся воды.

Он схватился за голову, взглянув на себя в зеркало. Что было сном, а что явью? Что правда, а что вымысел? Возвращаясь, парень скользит безразличным взглядом по рядам черно-белых фото... С одного из них на него смотрит Чен, стоя рядом с каким-то блондином. Они одеты в старинную и странную одежду.

— Все неправда... Нет, ничего не было... — Сюмин хватается за тонкие нити реальности, чувствуя, как они выскальзывают из пальцев.

Он старается отвлечься, принимаясь за уборку. Здесь есть, над чем поработать. Дурацкие мысли вылетают из головы, когда руки находят себе занятие. Белые чехлы с мебели сорваны, вся пыль сметена, а полы вымыты. Злосчастная ванная комната выдраена до слепящего блеска. Но самое главное – никаких запахов. Сю ненавидел запахи. И с этих пор еще больше.

К вечеру он настолько устает, что без сил валится на диван в гостиной. Глаза закрываются сами собой, и теперь ничего не мешает ему заснуть. Полный стресса день наконец закончился, можно расслабиться, улетая в далекую страну волшебных снов. На этот раз Сюмину приснился обычный, ничем не запоминающийся сон. Никаких братьев, никакого дома. Обыкновенный банальный сон.

***

Он так забавно спит. Такой уставший и сморенный. На одежде кое-где виднеются хлопья пыли, дом сверкает чистотой, а сам выпачкался. Я хмыкнул и провел рукой по мягким волосам. Жалко его, еще совсем молодой, вся жизнь впереди.

— Почему ты не сбежал, а? — мои тонкие пальцы продолжают крутить короткие прядки.

Сюмин поудобнее устроился во сне, причмокнув губами. Я невольно напрягся от этого жеста. А он не только милый, но еще и красивый... Решаю, что хуже уже не будет, и склоняюсь к аппетитным губам. Он не проснется, ведь по сути этого прикосновения даже не существует.

Теплый и сладкий. Я стараюсь почувствовать его запах, но не могу. Он совсем не пахнет. Ни мылом, ни шампунем, ни даже потом. Зато его губы такие податливые и даже язык отвечает на прикосновения... Язык?

Мою шею обхватывают руки и притягивают ближе к себе. Наши лица отдаляются, и поцелуй разорван. Но меня все еще не отпускают.

— Кто ты? — он открыл глаза и испытующе смотрит на меня.

— Сэхун, — не нахожу ничего умнее, чем сказать правду.

— И что ты тут делаешь, Сэхун?

— Живу, — тихо посмеиваюсь и стараюсь выбраться.

— Забавно, и я тоже, — он не отпускает, наоборот притягивая меня ближе, буквально укладывая на себя. — Что будем делать?

— Я даже не знаю, — я и правда не знаю, ну совсем не догадываюсь. А еще я понятия не имею, как он проснулся, и тем более схватил меня. Это физически невозможно. Хотя, неважно, с этим можно разобраться позже. Поддаюсь настойчивым рукам и возвращаюсь к мягким призывно открытым губам.

Сюмин словно того и ждет, жадно утаскивая меня в поцелуй. Я начинаю догадываться, почему у него такая спокойная реакция на все. Он снова думает, что спит. Тем же лучше, не хочу лишний раз травмировать его психику. Он мне слишком нравится, чтобы мучить. И так натерпится еще.

Мы целуемся некоторое время, и я наслаждаюсь влажными прикосновениями и теплыми, блуждающими по телу руками. Неожиданно Сюмин переворачивает меня, подминая под себя, оказываясь сверху. Ого, а наш скромняга оказывается актив.

— Хочешь поиграть? — спрашиваю у него вкрадчиво.

— Нет, беру свое по праву хозяина дома. Я знаю, что живу здесь один, а ты просто непонятно откуда здесь появился, поэтому будешь снизу, Сэхун, — он невозмутимо начинает расстегивать мою рубашку.

Я смеюсь и заставляю нашу одежду просто исчезнуть. Раз уж это всего лишь «сон», то немного волшебства не повредит. Сюмин лишь слегка повел бровями, как и ожидалось, без удивления восприняв выступление. А он красив... Потрясающе... Провожу по кубикам пресса, цепляя напряженные соски. Под таким я и не против побыть снизу.

Он так же внимательно рассматривает меня, видимо, тоже наслаждаясь красотой. А я знаю, что тоже привлекателен...

— Щупловат, — тянет парень, наклонив голову. Мой член уже в боевой готовности и упирается ему в зад. Он прищуривает глаза, а мои в это время расширяются. Щупловат?! Так меня еще не унижали...

Я насупился, поджав губы. У меня были сотни любовников, но всем нравилось тонкое белое тело с выступающими костяшками. А ему вот – нет.

— Не хмурься, Белоснежка, ты тоже красивый, — он снова наклоняется ко мне, и я чувствую, как его стояк упирается в мой живот. Значит все в порядке. Я расслабленно отвечаю на поцелуй, предвкушая незабываемые ощущения. Они не заставляют себя ждать.

В меня проталкивается один палец, и, так как это сон (по крайней мере, Сюмин так думает), то мне не должно быть больно... Один палец не проблема, но когда к нему присоединяется второй, я стискиваю зубы. Почему я вообще чувствую боль?! Сквозь зубы ненароком прорывается стон, когда третий палец растягивает мою задницу. Я довольствуюсь лишь каплями естественной смазки, что совсем не помогает в этом деле.

В глазах Сюмина предвкушение и похоть, еще бы, он же сверху. Но я позволяю ему наслаждаться. Пусть порадуется.

— Ты... Уже был снизу? — он неожиданно спрашивает, вынимая пальцы.

— Что за дурацкие вопросы, продолжай, — я обрываю его догадки и хватаюсь за толстый член, проводя по нему, сдвигая нежную кожицу. Сюмин стонет и затыкается, подарив мне еще один жаркий поцелуй. Ничего мне не будет.

Он устраивается между моих коленей, раздвигая их пошире. Кажется, они немного подрагивают, но я к этому отношения не имею. Какие у него сильные руки... Эти мышцы, так бы и куснул. Я отвлекаю себя всевозможными пошлыми мыслями, стараясь не думать о том, что к моему анусу приставлена головка длинного толстого члена парня, который сейчас меня поимеет.
Признаюсь, не совсем на это я рассчитывал, преследуя его. Но и это должно быть незабываемо. Во всех смыслах.

— А-ах, — да, это было в голос, и очень даже громко. В меня проникает только кончик, но это уже сносит крышу. Он просто огромный, без смазки...

Сюмин не обращает внимания на мой жалкий скулеж, продолжая протискиваться внутрь. А ведь ему тоже больно. Да сколько его там еще?!

Наконец он останавливается, полностью в меня погрузившись. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем он достиг «дна».

— Тебе хорошо? — наконец удосуживается спросить он, поглаживая мои ягодицы.

— Невероятно, — сжимаю зубы. Это чистая правда, внутренности разрываются от пылающей боли. Мне невероятно больно.

Он склоняется и уделяет внимание моему слегка опавшему органу. Боль – не самый действенный для меня стимулятор. Но ловкие пальцы быстро дарят приятные ощущения, в то время, как он продолжает двигаться во мне. Я не представляю, как он это делает без смазки, но понемногу начинаю ловить от этого кайф.

Наши поначалу негромкие стоны сливаются, переплетаясь между собой в замысловатую мелодию. Он двигается во мне, одновременно двигая рукой, то и дело массируя яички. Стало по-настоящему хорошо, чувствую, что скоро придет долгожданная разрядка. Колени норовят опуститься, но их постоянно придерживают его руки.

— Перевернись, — скомандовал Сюмин, выходя из меня, когда я почти был готов кончить.

Со стоном переворачиваюсь на живот, заставляя себя держаться и постыдно не упасть. Мой зад приподнимают и ставят в удобное положение. Как же непривычно, черт подери. И... пошло.

Руки давят на поясницу, диванная подушка впивается в щеку, но это ничто по сравнению с проникающим в меня снова членом. И всё-таки он огромный. А эти новые ощущения практически сводят с ума. Что...

— О Боже, еще! — я постыдно ору впиваясь пальцами в обивку дивана.

— Нашел, — победно бормочет Сюмин и опускается грудью мне на спину. Он движется еще раз в том же направлении, задевая простату.

Я уже не пытаюсь сдерживать себя и держать лицо. Я жалко хнычу и мечусь в чужих руках, пытаясь не потерять сознание от наслаждения. Он вбивает меня в диван и сам стонет и рычит через раз, а его руки проходятся по моему телу, пересчитывая ребра и сминая соски. Как я жил без этих ощущений столько времени?

Я кончаю первым, не в силах больше противиться дурманящим ощущениям кожи, рук и члена внутри себя. Сюмин кончает следом за мной, прямо внутрь, и я задыхаюсь от заполнившей меня изнутри теплоты.

— Ты как? — находит он в себе еще силы спросить.

Я лишь что-то бессвязно мычу. Мда, роль искусителя в этот раз у меня не удалась. Но я совершенно не жалею.

— Вижу, что хорошо, — он выскальзывает из меня и укладывается рядом, оплетая меня своими руками. — Ты восхитительный.

— И ты тоже, — все-таки выдавливаю из себя я.

***

Утро закрадывается робкими солнечными лучами за истертые занавески. Яркие пятна ложатся на свежевычищенный ковер, раскрашивая его новыми красками. В комнате светло и как-то необычно свежо. Будто старый дом очнулся ото сна и отряхивается, словно старый пёс.

Сюмин сладко потягивается и переворачивается на живот. Тело приятно ноет, словно после изматывающего... Он распахивает глаза, припоминая, что же там ему снилось на новом месте. Ну-ка? В памяти услужливо всплыла белая шевелюра и тонкое хрупкое тело. Парень приподнимается на руках и оглядывает себя. Он одет, а признаков, что ночью происходило что-либо, не наблюдается. Ни подозрительных пятен, ни засосов, ни даже царапин.

— Только сон... — как-то разочарованно тянет Сюмин, вновь укладываясь на подушки.

Что-то упирается ему в бок, и парень протягивает руку, доставая из-под диванных подушек небольшую стеклянную бутылочку, от которой стойко пахнет теми самыми духами.

Он с недоверием уставился на находку в своих ладонях. Это знак? Или просто чертова случайность? Впервые Сюмин желал, чтобы один из его бредовых снов воплотился в жизнь, а не был очередным признаком его сумасшествия.

Маленькая ажурная бутылочка из тонкого хрупкого стекла, легкое нажатие пальцами – и ее не станет. Но Сюмин лишь трепетно провел по блестящей поверхности пальцами. Теперь запах не казался отвратительным, а лишь каким-то... знакомым? Он вдохнул его еще раз, тонкие ноздри затрепетали. Аромат был приятным, легким, почти неуловимым, таким волшебным. Он отлично подходил Сэхуну.

«Откуда я знаю это имя?» - парень снова подрывается с дивана. Какая-то чертовщина происходит с ним в последнее время, особенно по части снов. «Пора покупать снотворное».

Спать больше не хотелось, и парень быстро умылся в ванной внизу. Наверх он больше не поднимался совсем. А коридор с фотографиями обходил десятой дорогой. Благо, комнат и проходов в доме хватало. Как бы там ни было, ему придется пересилить себя и жить в этом доме, пока лучший друг решает его же проблемы. Совесть снова заворочалась тяжелым клубком.

Сюмин обнаружил старинный телевизор в одной из комнат, который «О, чудо!» даже заработал, периодически мигая и потрескивая. Правда, антенну пришлось настраивать самому, так как устройство не желало ничего показывать кроме помех.
Откинувшись на кресле, парень вглядывался в белые и серые полосы на экране. Почему-то глаза снова закрывались, и жутко хотелось спать. Странно, ночью он ведь спал как убитый.

Телевизор зарябил, и какие-то образы замельтешили на блестящей его поверхности. Сюмин присмотрелся и похолодел. Это были те два парня из его сна. Кенсу и Чонин, чьи фотографии встречались тут и там по всему дому. Но он бы отдал многое, лишь бы не видеть того, что происходило между ними.

— Постой, Чонин! — Кенсу врывается в комнату, где только что скрылся его брат. Он не появлялся в доме уже несколько дней после того инцидента. А теперь пришел, коротко проинформировав старшего, что за вещами.

Понятно, как на Кенсу подействовала такая новость. Как удар по самому больному, как воздух, который выдрали из легких, как солнечный свет, которого лишаешься навсегда. Он не допустит этого.

— Отвяжись от меня! — Чонин кричит, со злостью забрасывая в сумку свои вещи. Его руки дрожат, нелегко было решиться на этот шаг, а еще сложнее осуществлять его. А тем более — смотреть в глаза Кенсу, полные боли.

— Выслушай меня, — молит старший, прикрывая за собой дверь. Им буквально потряхивает от отчаяния.

— Уходи, Кенсу, не усложняй все. Мне нужно побыть одному.

Кенсу не слушает и понемногу приближается к сердитому Чонину. Его тянет к нему словно магнитом, и он не сможет остановиться даже при желании. Но желание было в другом.

— Не приближайся ко мне, я не шучу! — младший угрожающе шипит и переходит на другую сторону кровати.

— Пожалуйста, Нини... — голос дрогнул и сжался до шепота. — Я не могу без тебя... — еще несколько шагов к брату.

— А я не могу быть рядом с тобой! Твоя любовь извращенна, хён.

Кенсу больше не пытается говорить, чувствуя, что слова брата кусок за куском выдирают из его души. Это было словно сгораешь живьем: за несколько секунд полностью потерять себя, раствориться в боли.

Видя, что старший больше не делает попыток приблизиться, Чонин спешно забрасывает оставшиеся вещи в сумку и вскидывает ее на плечо. Он опасливо протискивается мимо застывшего брата и вздыхает с облегчением. Наконец-то он оставил его в покое.
Но тут же его руку стискивают в стальной хватке, и к спине прижимается сильное тело. Они теперь практически одного роста, но Кенсу все равно сильнее, и младший понимает, что выбраться уже не сможет. Если брат захочет его, то ничто его не остановит. А Чонин давно уже понял, что его хотят.

Кенсу крепче прижимает к себе тонкую спину, обтянутую рубашкой, сквозь которую чувствуются острые позвонки. Их так приятно ощущать кожей. Он так любил пересчитывать их, когда братик был поменьше. Теперь же ради таких ощущений пришлось применить силу, и это убивало.

— Кенсу, не надо, — предостерегающе говорит Чонин, поворачивая голову. Наученный горьким опытом, он уже не сопротивляется, зная, что это лишь распаляет брата. С ним нужно вести себя как с диким зверем: тихо и осторожно.

— Надо, Чонин, как ты не понимаешь... — горячий шепот в холодное ухо. — Мы должны быть вместе, мы же братья, одно целое, одна кровь... Чонин, ты — моё все...

— Ты сумасшедший.

— Да, я одержим тобой, — и тонкие руки начинают оглаживать худощавые плечи, смещаясь на грудь и живот.

— Если ты это сделаешь, я не прощу тебя. Никогда, — Чонин в ужасе прикрывает глаза, все еще надеясь на адекватность брата.

— Простишь, Нини, и мы будем жить долго и счастливо, — словно фанатик продолжает шептать Кенсу, забираясь пальцами под тонкую ткань рубашки.

— Мы сгорим в аду... — он чувствует требовательные руки у себя на ребрах, которые плавно движутся к соскам. Тело сжимается от этих прикосновений, словно понимая, насколько они противоестественны.

— Если с тобой, то я согласен, — Кенсу целует младшего в шею, оставляя на ней болезненный засос.

Чонин стонет и пытается отстраниться. Он не какой-то там слабак, и может попытаться сбежать. Нужно только... Его внезапно разворачивают и прижимают теперь уже за талию к себе.

— Пожалуйста, не убегай от меня.

Кенсу двигается небольшими шажками к кровати, осторожно, но крепко придерживая запястья Чонина одной рукой, а второй продолжая оглаживать его грудь и соски. Теплые губы скользят по нежной шее, прикусывая ключицу. Старший всеми способами наслаждается этим родным телом, он берет от него все, не желая оставлять ни единого не обласканного сантиметра кожи.
Морщась от засоса и укусов, Чонин покорно движется, ведомый Кенсу. Когда его ноги упираются в кровать, парень словно выпадает из ступора, в который его ввели мягкие успокаивающие поглаживания. Он словно загипнотизирован, и мозг отказывается воспринимать происходящее.

Самозабвенно увлекшись братом, Кенсу настойчиво толкает его на кровать, но в этот момент младший изворачивается и выскальзывает из ослабевшей хватки, заставляя парня упасть на кровать. Чонин спешно бросается к двери, что есть силы дергая за ручку. Но та не поддается. Он ошарашено понимает, что все кончено, оборачиваясь к Кенсу, оставшемуся на кровати.

— Я тебе настолько противен? — он плавно соскальзывает с постели и приближается к сжавшемуся в комок парню.

— Пожалуйста, не надо! Я прошу тебя Кенсу! Как брата!

— Тшшш, — он прижимает палец к губам Чонина, приподнимая того за подбородок. — Пойдем.

Он берет того за руки и тянет обратно, теперь уже мягко укладывая дрожащего мальчишку на кровать, ложась рядом. Как часто эта картина приходила к Кенсу во сне и наяву. Распростершееся на кровати щуплое тело, горящие загнанные глаза, закушенная губа.

Он думает, что это противоестественно, но поменяет свое мнение, после того, как попробует. А сейчас Кенсу был намерен доставить удовольствие своему сокровищу. Он не почувствует ничего, кроме удовлетворения и всепоглощающей ласки. Чонин заслуживает на все самое лучшее, и старший собирался дать ему это всё.

Подросток сжался на кровати, его руки были вытянуты и придавлены Кенсу за головой, ноги тоже были зажаты коленями брата. Он выглядел, словно распятая иголками бабочка в руках безумного коллекционера. Старший вновь принялся терзать нежную шею его пленника, покусывая кадык и прихватывая губами кожу.

— Ты невероятный, — безумный полушепот, и Кенсу задирает мешающую рубашку брата.
Чонин вздрагивает от каждого прикосновения, пытаясь отстраниться и оградиться от жадных рук. Но ему не позволяют, и вот, ткань, прикрывающая его, уже отброшена и валяется на полу. Кенсу замирает перед восхитительным зрелищем, не переставая оглаживать живот теплой рукой.

Младший задергался и вновь заскулил:

— Еще не поздно остановиться, хён, пожалуйста... — но его губы заткнули поцелуем, который имел солоноватый привкус. Из его глаз потекли тонкие непрерывающиеся ручейки слез. Сам того не понимая, Кенсу убивал брата своей всепоглощающей любовью.

Между поцелуями и поглаживаниями, старший дотянулся до пряжки ремня на штанах Чонина, расстегивая её и пуговицу, приспуская плотную ткань на узких бёдрах. Подросток вновь пытается вырваться, брыкаясь ногами и вырывая руки, но его попытки тщетны. Да и куда он сбежит?

Кенсу оглаживает тонкую кожу ниже кромки боксеров, второй рукой все еще крепко держа Чонина, который продолжал отпихиваться. Последняя преграда сползает вниз к худым лодыжкам, и старший касается небольшого члена.

— Нет, Кенсу! — парень не может смотреть, как его брат, который был ему всю жизнь вместо отца, теперь собирается просто изнасиловать его.

— Просто не сопротивляйся, Нини, прими меня... — Кенсу аккуратно поглаживает головку, нежно проводя пальцами по всей длине. Как бы Чонину не было противно, но против природы он бессилен, и старший чувствует, как тот возбуждается под его прикосновениями. — Я не сделаю тебе больно, никогда.

— Ты уже сделал, Кенсу, делаешь сейчас, — Чонин отворачивается, не желая видеть этой картины, прикрывает глаза, из которых продолжают капать слезы.

— Все из-за твоего упрямства и нежелания меня понять, Нини, — он склоняется и без предупреждения вбирает член в рот, не давая брату опомниться.

Чонин вскрикивает и судорожно бьется в сильных руках. Кенсу давит на тазовые косточки, крепко прижимая его тело к кровати, пока сам скользил языком по гладкой коже, задавая свой собственный темп. Он видит, как трудно сопротивляться удовольствию младшему, и понимает, что долго тот не продержится. Но парень словно слепо не замечает мокрых дорожек слез на щеках и закушенных до крови в немом отчаянии губ. Он видит только то, что ему хотелось.

Движения брата доводят Чонина до безумия, но он упорно не желает поддаваться волнам порочного удовольствия. Руки оглаживают его бедра, касаясь яичек, от чего хочется стонать толи от удовольствия, толи от горя. И Чонин сдается под умелыми выверенными прикосновениями, что возносят его на небеса. Кенсу отлично знал свое дело.

— Тебе нравится, малыш? — скорее утвердительно, спрашивает он, отрываясь от сладкого члена, по которому стекает струйка слюны. Не дожидаясь ответа, он вновь захватывает его и доводит дело до конца. Теперь он может отпустить руки Чонина, потому что тот уносится на волнах оргазма куда-то очень далеко.

Он такой вкусный и нежный, и Кенсу с наслаждением глотает белесое семя, слизывая остатки с раскрасневшейся головки. Его вкус и осознание того, что он у него первый, сносит парню крышу и самоконтроль. Безграничное чувство любви захлестывает с головой, и Кенсу быстро избавляется от своей рубашки, попросту содрав с нее все пуговицы. Пока Чонин не опомнился и не попытался ускользнуть, он сдергивает свои штаны вместе с бельем, особо не заботясь о том, куда они упали.

Перед ним полностью открытый обессиленный брат, по всему его телу виднеются метки засосов, а с опавшего члена еще проступают капельки спермы. Глаза полуприкрыты, а руки сжимают простыню. Но это было еще не все.
Кенсу снова приникает к бархатной коже, не в силах ею насытиться. Внезапно в его волосы зарываются тонкие пальцы, пытаясь оттолкнуть.

— Всё, не нужно, прекращай! Ты получил что хотел, теперь оставь меня, — Чонин вновь пытается подняться.

— Я только начал, Нини.

Младший вновь прижат к постели, а пальцы Кенсу уже находят его заднее отверстие. Они слегка влажные после слюны и спермы, но недостаточно для того, чтобы растянуть узкий проход. Чонин вскрикивает, когда в него проникает один палец. Его глаза судорожно распахиваются, а зрачки расширяются. Даже в самых страшных опасениях он не мог представить себе, что Кенсу опустится до такого. Поцелуи, засосы, поглаживания, даже минет... Но секс... После этого Чонин никогда не простит ни себе, ни брату.

Он заметался с новой силой, пару раз даже попав коленом в живот Кенсу, но тот лишь крепче прижал его и продолжил свое грязное дело. Вставив второй палец, парень задвигал рукой, раздвигая узкие стенки. Младший стонал под ним, то ли от боли, то ли от унижения. Добавив третий палец, Кенсу откровенно вырывал болезненные всхлипы с пухлых губ.

— Прости меня, прости... Скоро все прекратится, и снова будет приятно, я обещаю, — он накрывает рот Чонина, смакуя его стоны, оплетая его язык своим.

Чонин выгибает спину и корчится, пытаясь соскользнуть с настойчивых пальцев. Его попытки как всегда тщетны, а Кенсу безжалостен. Но, наконец, посчитав, что младший достаточно растянут, парень вытаскивает пальцы и на секунду прикрывает глаза. Сейчас это свершится, и, боги, как долго он этого ждал.

- Остановись, - последним голосом рассудка просит Чонин, умоляюще глядя ему в глаза. – Еще не все потеряно, мы сможем жить как обычно, Кенсу, как раньше, я больше не буду сторониться тебя! Пожалуйста, только не...

Старший плавно толкается в него, погружая головку, и Чонин затыкается на полуслове, лишь переходя на протяжный полный боли стон.

— Мы и так будем жить как раньше, будем заниматься любовью каждый день, я буду доставлять тебе удовольствие всевозможными способами, и скоро ты полюбишь меня так же, как и я тебя. Мы будем вместе вечно. Только ты и я, — его слова сопровождались толчками и громкими стонами его брата.

Чонин сходил с ума от дикой боли, как физической, так и душевной. Кенсу двигался в нем и непрерывно что-то бормотал, совсем потеряв рассудок от блаженства. А младший лишь кричал и переживал самые худшие минуты в своей жизни. Его губы были искусаны в кровь, а глаза, казалось, выплакали всю жидкость. Тело изгибалось само по себе от ужасных ощущений огромного члена внутри себя. Он осквернил его. Осквернил их обоих, и теперь Чонин просто не хотел жить дальше.

А Кенсу сгорал во всепоглощающих вспышках, что накрывали его одна за другой. Безумные ощущения, и то, как брат сжимал его внутри себя, его податливое тело и мягкая кожа, хриплые стоны и крики, всё было словно наркотиком для него. Ни кровь из плохо разработанного кольца мышц, ни кровь с губ Чонина не останавливали его. Словно фанатик, который дорвался до своего божества, он вбивал обмякшее угловатое тело в кровать, забыв обо всем.

Стоны, шлепки влажных тел, хрипы, скрип кровати, сжатые костяшки пальцев на чужих запястьях, пустой взгляд, побелевшее лицо, капли пота, капающие на бархатную кожу, нетерпеливые движения... Полутьма накрывает с головой, утягивая за собой, маня пальцем в успокаивающую пустоту, но... Чонина не отпускает Кенсу, он продолжает толкаться в него, не зная жалости и сочувствия.

В его руках мелькают две таблетки, одну из которых он отправляет себе в рот, а вторую протягивает Чонину.

— Глотай, мой мальчик, и мы будем вместе навсегда... — губ касается белый кругляшок, и младший без сомнений его глотает.

Это единственное, что он сделал добровольно. Наркотики или яд, без разницы... Лишь бы забыться, уплыть куда подальше, отстраниться и никогда не проснуться.

Кенсу счастливо улыбается и с новой силой выцеловывает тонкую шею, продолжая свои бешенные движения.

— Я люблю тебя, люблю... — дикий шепот в полуоткрытые губы. — Скажи, что любишь меня, Нини... Скажи, молю...

— Я... ненавижу тебя, Кенсу.

С этими словами блаженная тьма забирает свою измученную жертву в свои крепкие, но такие холодные объятия. Следом за ним отключается старший. Он замертво падает на грудь Чонина, обхватывая того в последнем нежном жесте.

В глазах темнеет, но парень упорно не желает отключаться. Какие-то вспышки и мерцание заполняют комнату. Мелькают тени, силуэты, лица... В помещении появляются десятки, сотни людей, каждый занят своими делами, они суетятся и хаотично двигаются, словно в ускоренной съемке. Но внимание сосредоточено на двух фигурах, неподвижно лежащих на кровати. Все это время он смотрел это представление, словно жуткое кино. Десятым чувством Сюмин понимал, что это не чертов фильм, а ужасающе-настоящая реальность. Хочется закричать от ужаса, проснуться или умереть, лишь бы не видеть этого. Сюмин знает их, они снились ему уже несколько раз... Он бы с радостью высадил себе мозги, выбив эти видения из своей головы. Братья Кенсу и Чонин. Парень трясет головой не в силах закрыть глаза или хотя бы отвести взгляд.

— Нравятся? — рядом слышится чей-то голос.

Сознание Сюмина уже отказывается воспринимать что-либо, только пустые глаза перемещаются на лицо говорившего. Он высокий и светловолосый. Он — Сэхун.

— Я предупреждал тебя еще с самого начала. И лучше бы ты послушался и ушел. Теперь тебе придется пойти со мной, — он протягивает руку и берет парня за запястье.

***

— Господин! Господин, вы забыли свою трость! — молоденькая служанка торопится за высоким светловолосым парнем, сбиваясь с ног. — Постойте, господин!

— Да отвяжись ты от меня! — «господин» оборачивается и смеряет девушку ледяным взглядом. — Тебе жить надоело? Пошла вон!

— Но... Вам положено по этикету... — лепечет она испуганно и зажмуривается от страха.

— Да плевал я на этикет!

Служанку грубо отталкивают с дороги, и парень продолжает свой путь к угрюмо возвышающемуся над ним зданию. За светловолосым по пятам следует его верный прихлебатель, но он как всегда молчалив. Лишь покосившись на испуганную девушку, продолжает идти дальше.

В доме сумрачно, и во всех комнатах царит вечная тьма по распоряжению хозяина. Здесь очень редко зажигают свечи, а тем более – керосиновые лампы. Он любит темноту и ни за что с ней не расстанется. Вот и сейчас парень раскинулся в кресле, наслаждаясь темнотой, устало откинув голову на спинку, раскинув ноги. Он хорошо повеселился с друзьями на закрытой вечеринке, но алкоголь больше не пьянит его, а дорогие сигары вызывают только отвращение. Жизнь перестала насыщать, и даже секс не приносит удовольствия. Красивая напыщенная жизнь богатого наследника быстро утомила. Хотелось чего-то нового, острого и свежего. Но вокруг были лишь те же пресные лица и раболепные поклоны.

— К вам посетитель, — его верный слуга и можно сказать, единственный друг, склонил голову и пропустил в комнату молодого человека. Он был высокий, но не выше его, а волосы отливали золотистым.

Сэхун лениво повернул голову в сторону пришедшего, даже не удосужившись поприветствовать его. Какой-нибудь очередной посыльный от отца или просто желающий подмазаться мелкий торговец. Изящная бровь лениво приподнялась в вопросительном жесте.

Парень, кажется, понял, что здороваться по этикету с ним не будут, и сам прошел и уселся на обитое дорогой тканью кресло, закинув ногу на ногу.

— У меня к вам деловое предложение.

— Меня не интересует, — блондин кивает слуге и тот приближается, чтобы увести гостя.

— Думаю, все-таки заинтересует, — он быстро достает из внутреннего кармана камзола какой-то мешочек и бросает его на эмалированную поверхность стола. — Взгляните. Я не приходил бы зря.

Сэхун щурится, но кивает слуге, чтобы тот посмотрел. Только вот незнакомец против, он хлопает пятерней по столешнице и сверкает глазами.

— Это только для господина, — он вновь стреляет взглядом в темные опасные глаза хозяина дома.

— И что же там такого интересного, что посторонним запрещается смотреть? — голос звучит глубоко и завораживающе.

— Откройте и увидите, — незнакомец хитро улыбается, вновь откидываясь на спинку, принимая расслабленную позу.

— Господин, я не думаю... — пытается возразить слуга.

— Свободен.

Тот покорно кланяется и затворяет за собой тяжелые двустворчатые двери, зная, что господин жутко злится, если с ним начинают спорить. Опасность закружилась легкими облачками в воздухе. Сэхун хищно принюхался, из его позы медленно исчезала та напускная ленца, и проступала его истинная сущность. Точные четкие движения, и вот, он уже держит в руках тот заветный мешочек.

— Кто ты такой? — он не церемонится с выканьем и формальностями, сразу переходя к делу. А тем временем тонкие пальцы уже распутывают завязки на холщовой ткани.

— Лухан, — коротко отвечает тот.

— Я спросил, кто ты, а не твоё имя.

Парень лишь молчал, не сводя глаз с хозяина дома.

Сэхун раскрывает мешочек и заинтересованно заглядывает внутрь. Тот заполнен каким-то странным серо-белым порошком без запаха.

— Ты решил заинтересовать меня пылью? — мешочек летит обратно на стол.

— Не судите только по внешнему виду, — Лухан тянется и зачерпывает пальцами горсть порошка, поднося его к губам. Часть он вдыхает, прикрыв одну ноздрю рукой, а потом облизывает один за другим пальцы, не оставляя ни крупинки на них. — Это лучшее дурманящее вещество во всем мире, — мешочек снова плюхается на столик.

Сэхун хищно подбирается, словно гончая, учуявшая добычу. Сколько раз он слышал об этом чудодейственном порошке, но никогда не находил ничего, кроме слухов и легенд о нем. Теперь же он сам приплыл в его руки. Это новое средство для забытья. То, что ему было нужно именно сейчас.

— Что ты за него хочешь? — голос сиплый от предвкушения. Нет времени на сомнения и нерешительность. Если это то, о чем он думает, то второга шанса заполучить его больше не будет.

— Вас, господин. Я хочу Вас, — Лухан легко улыбается, начиная поддаваться действию дурмана.

— Что? — Сэхун на миг отрывается от пожирания глазами заветного мешочка.

— Вас... — тянет парень, поднимаясь с кресла и подходя к блондину, усаживаясь к нему на колени. Он вновь развязно облизывает тонкие пальцы, второй рукой проводя по белоснежной щеке.

Сэхун сначала не верит своим глазам, но потом плюет на все и пододвигает к себе мешочек, беря в горсть драгоценную пыль, вдыхая сразу все, и потом обеими руками обнимает Лухана за талию.

— Получай, — блондин вновь откидывается на спинку и раскидывает руки в стороны. — Бери, я сегодня добрый.
Словно этого и ждал, Лухан припадает к его шее губами. В их крови кипит и вступает силу чудодейственный наркотик, а разумы затуманиваются разноцветной дымкой наслаждения.

Любовь с мужчиной? Почему бы и нет? В этой жизни стоит попробовать всё. Поэтому Сэхун обнимает бедра целующего его парня, придвигая того ближе. Порошок поможет решить все проблемы и сделает их счастливыми.

Тонкие пальцы путаются в кружевах пышной рубашки, и белые ладони помогают им, срывая дорогие пуговицы из слоновой кости, рассыпавшиеся по полу.

Лухан безумно смеется и находит тонкие губы, впиваясь в них, словно вампир. Их дыхания переплетаются, а зрачки поглощают собой радужку. Полностью черные глаза заглядывают в такие же получночные омуты напротив.

Одежда летит с них клочьями, поддаваясь судорожным движениям. Рваные подергивания двух худощавых тел на неудобном кресле с резными подлокотниками. Сэхун дико улыбается, сильно прикусывая сосок парня, пока его руки блуждают по белоснежным ягодицам. Происходящее не кажется неправильным, да и кого это сейчас волновало бы. Им хорошо вдвоем, а большего и не надо.
Запрокинув голову, Лухан сильнее раздвигает бедра, потираясь пахом о член Сэхуна, что тоже блаженно прикрывал глаза в экстазе. Он был готов кончить от одного лишь прикосновения, распаленный действием наркотика. Перед глазами плыли круги, а парень, что насаживался на его член, казался божеством, что пришло ублажить его.

Сознание билось и металось в черепной коробке, пока он чувствовал себя внутри этого незнакомца. Незнакомца? Да они знакомы уже вечность, и даже не одну. Белое тело подскакивает на члене, и Сэхун хватается за острые плечи руками, пытаясь удержать и себя и его, но сумасшедший водоворот уносит их в свою космическую круговерть, не оставляя шансов на побег.

Через несколько часов они оба, выдохшиеся, покрытые спермой, устало опираются друг на друга. Сэхун полностью в отключке, только его пенные губы что-то шепчут в бреду. Лухан отрывается от ключиц блондина и поднимается, соскакивая с вялого члена. Он тыльной стороной ладони вытирает струйку слюны со своих губ, опираясь руками о кресло.

— Сэ-хун, — по слогам произносит он и наклоняется к своему отброшенному на пол камзолу. Из его внутреннего кармана, блеснув, показалось тонкое лезвие стилета.

Парень осторожно приближается к распростертому в кресле телу. В одной руке он держит горсть того самого порошка, который вдыхает по пути к парню. В другой руке тонкой молнией поблескивает кинжал.

Тонкое тело вновь опускается на бедра Сэхуна, и Лухан легко проводит лезвием по прозрачной белоснежной коже. Красная струйка проступает на алебастровом фоне и скатывается вниз. Лу приникает к ней губами, после чего облизывает пальцы в порошке. Он жадно чмокает и улыбается кровавыми губами.

— Ах, Сэхун, я забыл сказать, что это лучше употреблять с кровью. Свежей и, желательно, человеческой, — он вновь приникает к шее неподвижного парня. — А потом убить своего партнера, — лезвие мелькает, и вот, оно уже глубоко вогнано в широкую грудную клетку, точно попав между ребер прямо в сердце.

Кровь хлещет фонтаном, и щуплый парень буквально купается в ней, осыпая все вокруг серо-белым порошком.

***

Слуга осторожно приоткрывает дверь, ступая на ковер. Он все это время не находил себе места от волнения. И от собственной глупости. Как можно было оставить молодого господина с каким-то странным незнакомцем наедине? Да он мог бы оказаться кем угодно, от мошенника до убийцы. Теперь в груди ворочалось непонятное чувство волнения, и молодой парень переборол свой страх вызвать гнев хозяина.

Створки приоткрываются, слегка скрипнув.

— Господин?

Вопрос, возглас, крик, вопль.

На дорогой парче кресла раскинулось бездыханное нагое тело Сэхуна. Оно было настолько белым, что больно было смотреть. И лишь ужасающим контрастом на нем смотрелись бурые пятна крови, а также рукоятка застрявшего в сердце ножа.

Слуга в ужасе отступает обратно к двери, но потом будто преодолевает себя и вновь приближается к мертвому. Лицо парня залито слезами, а губы закушены. Он выглядит, как человек потерявший близкого. Из груди все еще вырываются какие-то подобия звуков, но их уже почти невозможно расслышать.

— Как же так... Господин Сэ... Сэхун... — он не сдерживается и открыто рыдает, не в силах смотреть на тело, изломанной куклой свесившееся с деревянного подлокотника.

Тонкие руки убирают со лба светлые волосы, нежно проводя по щеке, выпачканной кровью.

— Как же так, как же так, — все продолжает повторять он, в отчаянии цепляясь за чужие худые плечи. — Это я виноват, я оставил Вас с ним, господин! — он в отчаянии вцепляется себе в волосы и падает прямо на залитый кровью ковер.

Тени гуляют по углам комнаты, скрывая в себе жуткую картину убийства и темные разводы на полу. В воздухе серебрится легкая дымка из невесомой пыли, в которой лишь иногда проблескивает металл кинжала в груди блондина. Густая тишина, в которой слышно лишь поскрипывание деревянного стула, на который взбирается молодой слуга. В его руках веревка с петлей на конце. Он накидывает ее себе на шею, поудобнее пристраивая узел. Шаг, а за ним пустота. Он не желал жить без своего господина, друга, любимого.

Его зовут Ким Чонде, и его история на этом заканчивается.

***

Они стоят в том же коридоре, увешанном черно-белыми фотографиями. Сюмина потряхивает, но он стоит, опираясь рукой на стену. Голова раскалывается от мыслей, они теснятся и расталкивают друг друга, но одна все же прорывается вперед и пульсирует в воспаленном мозгу: «Убегай!».

Рядом стоит Сэхун, и он, кажется, полностью погружен в себя. Он пристально рассматривает фотографии, задерживаясь взглядом на каждой по несколько минут. Его пальцы скользят по гладким деревянным рамкам и старой пожелтевшей бумаге, касаясь лиц и улыбок. Иногда его губы трогает легкая улыбка, а иногда – горькая гримаса боли.

Сюмин чувствует, что готов сойти с ума лишь только осознав, сколько в этом доме погибло человек. В каждой комнате, каждом закутке, во дворе, на чердаке, в подвале... Все это Сэхун ему рассказал бездумно вглядываясь в фотографии, описывая историю каждой. Он поведал и о себе, и о Чене, и о тех братьях, что снились парню день ото дня.

— Знаешь, почему ты видишь нас? — он отрывается от созерцания и тяжело поворачивается к Сюмину.

Тот только качает головой, обреченно прикрывая глаза. На самом деле он уже догадывался.

— Ты близок к грани, она зовет тебя. Ты скоро умрешь, Сюмин.

Слова звучат словно приговор, но он не пугает, а лишь увеличивает растущую пустоту в груди.

— Как? — лишь короткое слово с пересохших губ.

— Я не знаю, лишь только то, что это произойдет. Этот дом не отпускает от себя просто так. Мне жаль, — он пытается положить ладонь на плечо парню, но тот отстраняется.

— Ты трахаешься со всеми, кто попадет сюда?

— Ну, практически, — Сэхун не кажется смущенным, ему и вовсе все равно. — Не смотри так на меня, я предупреждал тебя, когда еще было время. Но ты не послушал, и теперь останешься среди нас.

— Я стану... таким как вы? Как ты?

— Мы не знаем, кто мы такие, и почему продолжаем существовать. Мы знаем лишь то, что должны быть здесь и оберегать дом, — он снова разворачивается к фотографиям. — Ты можешь исчезнуть, а можешь и остаться.

Сюмин лишь тяжело дышит. Удивлен ли он? Нет, его внутренности словно скованы холодом, а безумный водоворот мыслей застыл в безмолвной тишине.

— Процесс уже начался, его не остановить.

— Как... это все началось? — он пытается оградиться от этого жуткого заполняющего его холода.

— Я не уверен, но сначала все убийства или самоубийства происходили лишь по вине людей. Потом они стали будто подпитывать это место, оно наслаждалось каждой винной и невинной душой, что попадала в его сети. Мы меняемся вместе с домом, становимся все безразличнее, теряя эмоции, ощущения... чувства, — он грустно провел рукой по фотографии с Ченом.

Уже ничего не слыша, Сюмин сползает по стене, обхватывая голову руками. Было так холодно, словно чьи-то ледяные руки сжимали его сердце, желая раздавить и расплющить его. Он понимал, что это неизбежно, но... умереть. Вот так просто здесь об этом говорили. Ни яркого солнца, ни травы под босыми ногами, лишь одна только пыль и серые стены зловещего дома убийцы. Вечность. А может он просто исчезнет? Растворится, превращаясь в ничто, избавив себя от бесконечных страданий. Эгоистично? Да.

Мысли обратились к Тао, его единственному другу, который сейчас решает его финансовые проблемы. Сейчас все казалось таким мелочным и несущественным. Его старая квартира со сломанным скрипучим замком, выцветший абажур настольной лампы, шкаф с книгами... Слезы собирались в уголках глаз, скатываясь с них, словно хрустальные капли. Внутренности затопила жалость к себе, и холод сменился огнем. Только перед самой смертью понимаешь всю ценность существования.

***

Тао выбрался из машины и поставил ее на сигнализацию. Тело затекло, и дико болела шея от длительного сидения в машине. Дорога до этого места слишком долгая и выматывающая. Он приехал навестить своего друга, и даже принес ему хорошие новости. С долгами было покончено, и теперь он мог вернуться в город и жить нормальной жизнью.

Слишком высокая трава путалась в ногах, мешая пройти. Здание угрожающе темнело в глубине заросшего сада.

Полуразвалившаяся громадина грозила вот-вот рухнуть, но изнутри все выглядело не так плачевно, как снаружи. Этот дом он получил в наследство от какого-то дальнего сбрендившего родственника. Кажется, его звали До Кенсу, и он был не в себе. Он умер еще несколько десятков лет назад, и дом автоматически перешел к Тао. Тот был не особо рад такому раскладу, но покупателей на эту развалину не находилось, поэтому она осталась в его распоряжении. Только позже он находил странные вещи тут и там находившиеся по всему зданию. Однажды, даже обнаружил что-то вроде записок того самого До Кенсу. И они были откровенно жуткими.

***

— Кенсу, Чонин, вы где? — молодая женщина приоткрывает дверь в детскую комнату, заглядывая в нее. — Мамочка приехала и принесла фруктов!

В ответ не слышно ни звука в большом и пустом доме, лишь иногда завывал ветер в каминной трубе. Слишком тихо для места, где живут двое прелестных деток. Слишком долго она не возвращалась со своего кругосветного путешествия, опрометчиво оставив дом на мужа, который только и умел, что пить и курить. Слишком поздно что-либо исправлять.

— Кенсу! — вновь зовет она, с уже прорезающимися нотками паники в голосе. — Чонин? — уже с более вопросительной и жалостной интонацией.

Только родив своего второго ребенка, женщина сослалась на то, что ей нужен отдых после длительного стресса. Она бросила все: и младенца, и совсем еще маленького первенца, и беспомощного мужа, чтобы насладиться красотами курортных городов. В то время ее не особо волновала судьба ее семьи, лишь собственное удобство. Лишь после нескольких месяцев в ее пустую от виски голову закралась мысль о возвращении домой. Где ее никто больше не ждал.

Женщина все еще удивленно озиралась по сторонам, направляясь в сторону кухни. Возможно, ее нерадивый супруг, повел детей на прогулку? А покормил ли он их? А одел потеплее? В ней запоздало просыпался материнский инстинкт, спавший уже долгое время.

Из кухни донесся какой-то короткий отрывистый звук, похожий на всхлип, и мамаша поспешила туда. В помещении было темно, хоть на улице уже наступил глубокий вечер. Свет уличных фонарей лишь немного разбавлял густой мрак.

Осторожно ступая по мраморным плитам пола, женщина вошла на кухню и тут же почувствовала, как к ее виску прижалось что-то холодное. Яркой вспышкой по глазам резанул зажегшийся свет, чтобы явить всю картину происходящего.

В углу, тесно прижав к себе сверток с малышом Чонином, сжался Кенсу. Из его глаз капали слезы, а скула была рассечена. Алая кровь капала на белоснежную ткань, в которую был укутан ребенок, который даже не плакал, тихонько прижавшись к брату. Крупный мужчина прижимал дуло пистолета к виску своей жены, а в другой руке у него был топор для разделки мяса.
Женщина испугано сжалась, не смея пошевелиться. Сердце зашлось в бешеном приступе паники, а глаза расширились. Корзинка с фруктами выскользнула из рук, и плоды раскатились по полу. Первым и единственным желанием было убежать, но позже проснулось беспокойство за сыновей. Еще в ней внезапно заговорила совесть.

Повисло тяжелое гнетущее молчание.

— Ну, чего явилась, шлюха? Нагулялась?! — яростный рев и брызги слюны. — И как южные города, сколько мужиков сняла? — продолжает буйствовать он, сильнее прижимая пистолет к голове женщины.

— Я... Я не... — попыталась что-то ответить она, но получила сильный тычок в спину и упала на пол рядом с детьми.
Тонкие руки тут же потянулись к двум мальчикам, ощупывая каждого на целостность и повреждения. К счастью, лишь царапина была на щеке Кенсу, в остальном они были в порядке. Женщина испуганно бросила взгляд на взбесившегося мужа, который молча наблюдал за ними, и самоотверженно прикрыла собой сыновей.

— Вернулась и сразу защищать своих выродков? — рассмеялся он. — А я уже подумывал прикончить их. Слишком шумные оказались.

— Они и твои дети тоже! — попыталась образумить его женщина, но получила лишь яростный взгляд в ответ.

— Ты бросила нас, свалив куда-то на два месяца. Ты оставила своего новорожденного сына! Что ты ожидала? Радушных объятий? Цветов и подарков? — кричал он, размахивая топором, который хищно поблескивал в свете лампы.

— Не нужно, пожалуйста, нет! — она еще больше заслонила собой два щуплых тельца. — Не трогай их, можешь убить меня, но не сыновей! Они же наши дети! — женщина зарыдала, протягивая к мужу руки.

— Ну, раз ты так просишь! Давно хотел сделать это, — мужчина поднял пистолет и без колебаний выстрелил в голову своей жене. Та упала замертво.

Сзади нее завизжал маленький Кенсу, скрывая в своих объятиях одеяло с Чонином, который начал плакать от громкого выстрела. За два месяца, приученный жестким воспитанием отца, Кенсу отучился плакать, зная, как это выводило из себя мужчину. Он ненавидел детский плач.

— Мама... — маленький мальчик попытался прикоснуться к женщине, под которой растекалась красная лужа.
Теперь хищно блестящее дуло пистолета нацелилось на них.

— А теперь ваша очередь, выродки, — мужчина скривился в гримасе отвращения.
Кенсу закрыл глаза, понимая, что шансов выжить у них нет. Только чудо могло спасти их.

Выстрела всё не было, и мальчишка, тихо прикладывая палец к губам плачущего брата, боязливо повернулся к отцу. Пистолет в его руках дрожал, палец на курке все никак не мог совершить последнее движение. Видны были тяжелые душевные переживания мужчины, не решавшегося убить своих детей.

Секунды тянулись словно резиновые, напряжение витало в воздухе, но никто из людей не шевелился. И вот, Кенсу видит, как отец, тяжело вздохнув, прикладывает пистолет к своей голове и высаживает себе мозги.

Теперь у братьев впереди вся жизнь чтобы оплакивать родителей и жить с этим до конца своих дней.

***

Тао немного переживал из-за того, что Сюмину пришлось здесь пожить некоторое время. Но другого варианта не было, дом находился в глуши, где никто не смог бы обнаружить скрывающегося парня. Это место было довольно странным, но в ужастики и легенды Тао не верил. Он знал, что ничего плохого здесь с его другом не случится, лишь только освещение может не включиться из-за старой проводки.

Скрипнула входная дверь и дом впустил в себя человека. Здесь было темно и холодно. Щелкнул выключатель, и комнату залил электрический свет. Таки работает.

— Странно, — проговорил Тао. Все выглядело так, будто здесь уже очень много лет никто не жил. Белые чехлы покрывали мебель, а толстый слой пыли был на каждой поверхности, в том числе и на полу. Возможно, Сюмин жил только в одной комнате, решив не трогать остальные.

— Эй, Сюмин! — гулкое эхо разнеслось по помещению, неприятно отдаваясь в ушах. Но в ответ была тишина.
Позже он обнаружил Сюмина в одной из комнат, просто лежащим на кровати. Он был мёртв. Остановка сердца, словно у старика.

Сложенные на груди руки, будто парень заранее знал, что умрет. Его лицо было каким-то чужим, словно здесь он пережил такое, что никому и не снилось.

Через несколько лет, Тао, который изредка приезжал сюда, как всегда просматривая сотни фотографий в коридоре, заметил на одной из них Сюмина. Тот стоял рядом с какими-то двумя парнями, высоким светловолосым и низким кудрявым. Они улыбались, но лицо Сюмина было каким-то обреченным. Только вот фото было двадцатилетней давности.

***

На втором этаже качнулась старая занавеска, и тонкие пальцы опустили ветхую ткань. Сэхун поворачивается, проводя взглядом по лицам Кенсу и Чонина, что вроде бы и стояли рядом, но на самом деле между ними пролегала целая пропасть. Во взгляде младшего застыл вечный холод, а у старшего – безграничное отчаяние, раскаяние и любовь. Рядом стоял верный Чен, что ждал лишь полувзгляда от своего господина, чтобы исполнить все его желания.

Он услужливо кланяется и тихо произносит:

— Господин, кажется, на нашем столе не хватает еще одного прибора. Распорядитесь принести?

Сэхун благосклонно кивает и отворачивается обратно к окну, вновь трогая пальцем занавеску. Там, на улице, за обветшалым забором из прогнивших досок, маячит неясная фигура. Если присмотреться, можно увидеть в ней хрупкого парня в старинной одежде, который, бездумно покачиваясь, застывшим взглядом смотрел прямо на Сэхуна. Это Лухан, который теперь безмолвной тенью кружит вокруг дома, не имея возможности попасть внутрь. Он здесь уже очень давно, и по непонятной причине не хочет покидать свой пост у забора. Он тоже мертв, но его глаза пылают живым огнем. Безумная одержимость Сэхуном теперь осталась с ним навечно.

Отпустив занавеску, блондин вновь разворачивается к комнате, слегка склоняя голову.

— Добро пожаловать в семью, Сюмин, — приветствует он невысокого парня, только что появившегося в помещении. — Будь здесь как дома.