Слёзы Цветка

    Выскользнув из кухни, Амалия бесшумно прикрыла за собой дверь и тихо выдохнула. Пусть госпожа попрощается с Эулалией наедине — их связывало куда больше, чем могла постичь сама Амалия: годы, общая память, привычки дома. Потому девушка не стала вмешиваться. Прощания всегда даются тяжело — они оседают в памяти пеплом и в самый неподходящий момент всплывают, разрушая остатки гордости. Прижавшись к прохладной стене, в груди щемящей тяжестью осела мысль о вещах, которые нужно было успеть спрятать. "Умирать пока не спешу", — промелькнуло в голове с горькой усмешкой.

    Стоило ей краем глаза выглянуть из-за выступа стены, как в коридоре раздался знакомый, маслянистый, грубоватый голос. Амалия мгновенно отпрянула в тень, вжавшись в камень. Сердце застучало чаще. Утро начиналось так легко и спокойно, сейчас грозило обернуться катастрофой. Теобальдо и так её недолюбливает; поймав на подслушивании, он не упустит шанса избавиться от «служанки». В новом доме старые привязанности ни к чему.

    — А вот мой любимый сын, сын Росанды, — разнёсся по коридору сладкий, как забродивший мёд, голос. — Мне как раз хотелось пойти тебя искать. Ради дела! – на последней фразе звук шагов прекратился.

    В ответ — густая, звенящая тишина. Та, что всегда предшествует буре. В такие моменты всегда хочется выдохнуть, но наэлектризованный воздух не даёт тебе этого сделать. После небольшой паузы раздался ровный, без единой нотки подобострастия голос Берната.

    — Пока ваши отношения не скреплены перед Господним ликом, не стоит так ко мне обращаться.

    Мужчину позабавило высказывание юнца, потому что спустя секунду раздался громкий хохот потрясающий дом.

    — А ты остёр на язык. Можно понять, ведь ты сейчас в таких годах, когда кровь бурлит, а голова кружиться от жизни, — начал разглагольствовать Теобальдо и спускаясь по ступеням.

    Полчаса назад. Сад.

    Утро Берната началось не со сна, а с того, что кто-то в кошмаре тряс его за локоть, пытаясь разбудить. Всю ночь он сражался с демонами прошлого: то были события двухлетней давности, то события произошедшие буквально пару дней назад. Прошлое и настоящее сплелось в один клубок. Сон решил показать ему вчерашнюю ссору с Беренгером и в тот миг, когда во сне он занёс меч для смертельного удара, глаза резко раскрылись. Комната тонула в предрассветной тьме, а из звуков только собственное дыхание. Здесь он один.

    Солнце ещё не поднялось, а привычное оцепенение после кошмаров прогнало его из постели. Спустив босые ноги на прохладный пол, ощутил физическое облегчение, что ужасы прошлого остались в ночном кошмаре. Подойдя к сундуку, на котором стоял таз и кувшин с водой, из которого плеснул себе на лицо, а остаток выпил. После этой процедуры натянул вчерашнюю рубаху. Потом подошёл к кровати, встал на колени и из-под соломенного матраса вытащил ножны с кривым клинком.

    — Раз не спится — поработаем, — пробормотал он себе под нос.

    Им овладело желание — вынуть клинок, проверить остроту. Но он лишь чуть раздвинул ножны и посмотрев на открывшийся участок металла, кивнул сам себе и обратно вложил в ножны. Поднявшись и отряхнув со штанов пыль вышел.    

    Тишина в доме была неестественной, давящей. Такая же стояла в ночь смерти Клитии. С маленькой девочкой, навсегда ушло чувство покоя. Он беззвучно прошёл во двор, в запущенный сад, к большому плоскому камню. Здесь Готфрид учил своего сына быть мужчиной, держать меч: «Не бойся удара, бойся его не увидеть. Не ной о тяжести — копи силу». В то время он мечтал превзойти отца. Не вышло. Подняв голову к небу Бернат признался.

    — Теперь я сам по себе, — подумал он, скидывая ножны на камень. — Не боюсь ни вражеской стали, ни смерти. Но ты, отец, выиграл у меня в одном — ты умел жить. Ты наслождался каждым вздохом. Я же лишь выживаю.  

    Клинок вышел из ножен с тихим шелестом. Остриё было безупречно. Он рубил воздух клинком, пытаясь вогнать в мышцы не энергию, а хоть какую-то ясность. Движения были не плавными, как полагается человеку его ранга, а того кто привык выживать — это был бой на уничтожение. Резкие, рубящие удары, низкие подсечки, мгновенные отскоки. Танец того, кто знает, что второй шанс не дадут. Пять лет его жизни прошли под этот ритм, потому что таковым был тот мир от которого он бежал.

    — Ого! Господин вы так хорошо научились махать мечом! — Заговорил подошедший мальчик  — сын конюха, глаза горят смесью страха и важности.

    Заканчивая упражнение юноша не смог не отметить, на сколько вырос мальчишка за время его отсутствия. Ему примерно столько же, сколько и Клитии было. Встряхнув головой прогоняя грусные мысли венулся к насущему. Солнце начинало подниматься, первые лучи уже давно освещали землю. Вложив меч в ножны, он подозвал к себе к мальчику. Ребёнок подошёл, сияя от восхищения.

    — Ты давно за мной наблюдаешь, — констатировал Бернат, вкладывая меч в ножны. — Не думай, что я не заметил. Просто не подавал вида.

    — Ух ты, вы первый, кто заметил! — присвистнул мальчишка. — Хотел... соболезновать. Вашу сестрёнку... жалко. Она добрая была.

    — Спасибо.

    Разговоор начался странно и уже успел свернуть с нужного направления. Такой исход мог говорить только обо дном — плохие вести.

    — Говори, зачем пришёл.

    Мальчик замялся.

    — Про вас спрашивал воин. На вороном коне, с красным под плащом. К нам на во двор зашел. Маму спрашивал, тут ли живёт Бернат, сын Готфрида Трусливого. Спрашивал, правда ли вы... — мальчик замялся, понизив голос до шепота, — правда ли вы «тот самый Бернат, что знает стоимость жизни». После подслушал...

    Дыхание Берната сбилось, сердце бешено забилось в груди, свлоно могучего коня остановили после долгой скачки. Прошлое. Оно уже здесь, на пороге. Он присел, чтобы быть с посланцем на одном уровне.

    — Что подслушал?

    Ободрённый вниманием мальчик, выпалил главное:

    — Когда овец гнал, слышал, они у костра говорили... солдаты графа. Говорили, что халиф не простил. Что скоро тут «трава не расти». Что наш граф... ему конец. Про наступление говорили.

   Слова повисли в утреннем воздухе, словно осязаемые. Юный пастух почувствовал неладное и, ожидая скорого наказания, переступил с ноги на ногу. Бернат, вытащив из кармана последнюю монету, вложил её в маленькие руки мальчика. Справившись с волнением, он поднял взгляд на детское личико, которое светилось счастьем и благодарностью. Бернат не ожидал увидеть такую искреннюю радость, но именно это стоит защищать. Положив руку на худое плечо ребёнка, он спокойно заговорил.

   — Молодец. Теперь слушай: беги домой, скажи матери сейчас же  собирать узел. Если через три дня ещё увижу вас здесь — твоя мать будет смотреть, как режут её ягнят. Понял? Это не шутка. 

   В глазах мальчика вспыхнул ужас, но и понимание. Он кивнул и исчез. Бернат остался один. Он смотрел на свой дом, на свои поля. «Мальчишка говорит — скоро придут и спалят дотла. Что я защищаю? Руины? Призраков?», — думал про себя Бернат с горечью.

   Настоящее. Коридор.

    Из своего укрытия Амалия видела, как он, вальяжно переставляя ноги, спускается по лестнице. Не ожидала, что лодыжки у него узкие, да и сама нога маленького размера, обутая в дорогие, расшитые золотым узором тапочки восточного покроя. Неожиданно он остановился.

    — Когда смотришь на тебя отсюда, ты кажешься таким крошечным. Брошенный ребёнок, не иначе, — слова слетевшие с языка хотели ранить противника. — Неужели ты не рад возможности вновь обрести отца?

    «Почему такое говорит? Разве не понимает кто перед ним стоит?», — подумала про себя Амалия убеждаясь в очередной раз, что он не достоит госпажи.

   — У тебя нет отца, поэтому некому было бы направить тебя на истинный путь. Но даже так мне любопытно: почему твоя мать никогда о тебе не говорила? Ты же недавно приехал? Откуда? — искренне спросил Теобальдо. Этот вопрос был лишь одним из многих, что вызывали у него интерес. Его пасынок производил впечатление человека, которого стоит опасаться, но пока он не внушал ему страха.

    — Не хотите спуститься? У вас же ко мне дело, — прервал Бернат речь будующего мужа матери.

    Замечание Берната явно попало в цель. Шаги возобновились. Амалия невыдержала такого напряжения, высунула голову на одино мгновение. Взгляд девушки охватил всю картину полностью. Контраст между двумя мужчинами поразил её.

    Теобальдо, с сияющим лицом, на котором ни следа вчерашнего опьянения, улыбался, предвкушая победу. На нём свежая чистая одежда. Ослепительная белая рубаха, прошитая золотой нитью, лишь подчёркивала его достаток. Амалия невольно поморщилась при виде этого великолепия — он напоминал ей змею, перегородившую дорогу лошади.

    Бернат же, застывший у подножия лестницы, действительно походил на загнанную после тяжёлой пахоты лошадь, вернувшуюся в стойло. Лицо пылало — то ли после упражнений с мечом, то ли после драки. Под глазами залегли тёмные тени, словно не спал вовсе. От него несло жаром и запахом пота, вчерашняя рубаха прилипла к плечам, а в бескровно сжатой руке он сжимал ножны. Не простые: они широкие, с непривычным, волнующим изгибом. Такого клинка Амалия ещё не видела. Его взгляд, тяжёлый и усталый, на секунду скользнул по её лицу — и едва заметно, только ей одной, он покачал головой: «Стой. Не выходи».

    Кивнув в ответ не головой, а лишь тенью ресниц, она затаилась. Мужчина наконец-то спустился, обнаружив, что он намного ниже своего оппонента. Ему пришлось запрокинуть голову, дабы встретиться взглядом с Бернатом. В этом простом движении была унизительная неловкость. Торговец улыбнулся, но уголки губ были напряжены и немного подрагивали.

    — О чём же вы хотели поговорить? — спросил Бернат, и его голос прозвучал слишком тихо для такого просторного холла. — Советую не растягивать.

    — Хочу предложить помощь. Оглянись, — рукой провел вокруг себя, призывая к действию, — твоя мать продала мебель, серебро. Дом на грани. Содержать: себя, дочь и слуг — это куда больше требует ресурсов, чем может предложить крохотный клочок земли.

    Бернат не шелохнулся. Глаза сузились, только его большой палец начал медленно водить туда-сюда по шершавой коже ножен.

    — Думаешь, я не знаю, что причина этому запустению — ты! Она рассталась с вещами из-за уверенности в твоём... обещании жениться на ней. А вещи хранятся теперь у тебя в доме в Марселе. Не стоит мне лгать!

    Улыбка Теобальдо замерла, став неподвижной маской. Он сделал шаг в сторону, будто обходя лужу. Девушке пришлось отступить, одно неловкое движение — и он напорится на неё, а этого нельзя допустить.

    — Прозорливо. Уши везде? Как и должно быть у хозяина. Хорошо. Я могу вернуть этому дому вес. Приумножить то, что есть. Мои знания, связи — к твоим услугам.

    — Твои услуги матери всегда нужны, особенно в спальне. Мне они ни к чему. Думаешь, раз она раздвигает перед тобой ноги, я склоню голову? Пока священники не благословили союз, ты мне никто.

    Теобальдо замер. Улыбка сползла. Тишина стала тяжёлой. Амалия закусила губу до крови. Вкус металла смешался со вкусом стыда. Он рвал покровы, выставлял наружу всё, что прятали за шелками и вздохами. Начала молиться своим тихим богам, чтобы стена поглотила её, а взгляд был пригвождён к напряжённому лицу Берната.

    — Неужели не хочешь увидеть процветание дома? Твоя мать... она об этом мечтает! — воскликнул Теобальдо прибегая к последнему оргументу.

    — Мечтает моя мать — её дело, — голос Берната стал тише, отчего каждое слово обрело вес свинца. — Воскресишь мёртвого за три дня? Вряд ли. Поэтому оставь всё это.

    — Росанда просила меня помочь. Твой отказ лишь повод взять всё в свои руки. Эта земля стоит сокровищ. Но ты юнец, не способен мыслить. Как мать. — Голос упал до шёпота — острого, как кинжал. — Я предлагаю союз, а ты упорно его отвергаешь! Ужасно поступаешь сынок.

   — Конечно, ведь напоминаешь мне торгаша на базаре, которому подсунули фальшивую монету. Не строй из себя отца. Пока поп не обвенчал — ты тут просто гость. Или лучше сказать — грязь на моих сапогах. Мне хотелось просто пройти в свою комнату и никогда тебя больше не видеть, а ты лезешь ко мне со своими идеями, с вопросами, ответы на которые не получишь. Так отчего просто не оставить меня в покое? Отодвинься и дай мне пройти.

   Закрыв собой девушку, Амалия смогла отступить к выходу. У Теобальдо вспыхнули щёки гневным румянцем, больше не мог держать маску добродушия. Описав полукруг и дав пройти к лестнице Бернату, сжав пальцами рубаху, не стал останавливать поток слов, что рвались наружу.

   — Ты... ты неблагодарный щенок! Ты и твоя мать — два сапога пара! Одурманенные горем, ослепли! Дети умирают всегда, потому что слабые. Вы все здесь слабы, а отвергая мою помощь только всё усугубляете. Вцеплись в это разорённое гнездо, как в последнюю кость, и не видите, что оно тленно! Что всё здесь — от стен до памяти о той сопливой девчонке — тленно и гниёт!

   Сказав свою пламенную речь, Теобальдо застыл на месте, вжав голову в плечи. До двери ему оставалось дойти пять шагов. Бернат так и замер — одна нога на ступеньки, дабы подняться к себе, другая оставалась на полу. Повёрнутый спиной к франку, он ещё сильнее сжал ножны. Ярость вскипятила кровь, призывая к действию. Зажав челюсть до скрежета зубов, Бернат призвал всё своё самообладание, потому что что-то в нём погасло. Все эмоции испарились оставив лишь пустую, отполированную до зеркального блеска поверхность — оболочку без разума. Медленно опустив ногу, так же медленно повернулся к Тебальдо. Глаза холодные, ничего не выражающие смотрели на мужчину из-за чего тот стал отступать назад тем самым столкнулся с Амалией, неподвижно стоявшей в ожидании развязки.

   — И язычница здесь, подслушиваешь сучка, — прохрипел Теобальдо.

   Девушка хотела заговорить, но юноша её опередил.

   — Ты ... Готов ... Ответить за свои слова? — спокойно выделяя каждое слово проговорил Бернат.

   — Думаешь я тебя боюсь, - неожиданно для самого себя заговорил Теобальдо. - Да, кто ты такой выродок? - вопрос повис в воздухе, а неодназначный жест рукой, только всколыхнуло радость Берната. — Этой соплячке стоило умереть, до его приезда.

   Одно мгновение отделяло Теобальдо от смерти. Амалия закрыла рукой рот, дабы слова проклятия не сорвались с языка. В эту минуту хотелось накинуться на франка и разорвать на мелкие части. Только Бернату туман ярости заволок разум, из-за чего потерял контроль над собой. Тишину разорвал звук падующих ножен. Юноше потребовался один шаг, чтобы оказаться перед мужчиной. Руки впились в плечи оппонента, оставляя следы от пальцев. Напряглись мышцы на руках, и вот грузный мужчина поднял в воздух, затрепыхался, словно кролик в когтях коршуна. Дорогие тапочки слетели с ног, когда Теобальдо впечатали спиной в стену. Смотря прямо в глаза, Бернат видел сплошной первобытный ужас, этот человек не привык оказываться на волосок от смерти, и, попав в такую ситуацию, не знал, как себя спасти. Секунда, и руки юноши сомкнулись на шее обидчика.

   Крик разорвал тишину не сразу. Амалия, поражённая звериной яростью Берната, на мгновение оцепенела. В глубине души она жаждала расправы над лживым Теобальдо. Но разум её работал четко: убийство на пороге дома, в день траура... Позор падёт на госпожу. И тогда она закричала. Звук сотряс дом от самого низа до самого верха. Донья Росанда, заслышав пробирающий душу звук, выбежала в коридор и замерла, словно громом поражённая. Кошмар на яву: сын душит её возлюбленного. Амалия бросилась к Бернату, схватила его за рукав грязной рубахи и потянула на себя. Он не почувствовал прикосновения.

    — Бернат, прошу отпусти его. Этот мужчина не должен умереть от твоей руки!

    Росанда последовала примеру служанки. Подошла с дугой стороны, вцепилась в локоть сына.

    — Руки прочь от него! Прекрати! — уже умоляюще сказала Росанда.

    Слова не долетали до Берната. Амалия в бессилии опустила руки, что может сделать женщина против мужской ярости? Если служанска сдалась первой, то Росанда нет. Она продолжала теребить его рукав, умоляла простить возлюбленного, но всё было тщетно. Почувовав сопротивление, Бернат одним лёгким движением вырвал локоть. Росанда, потеряв опору, грудно рухнула на пол, оказавшись между своим сыном и закашлявшимся любовником. Амалия, видя сдавшуюся хозяйку, предприняла вторую попытку:

    — Не оскверняй её память! Клития не одобрила бы этого. Хватит! Заклинаю именем Клитии — прекрати!

    Эти слова — имя Клитии — пробились сквозь белый шум ярости. Пальцы, впившиеся в горло Теобальдо, дрогнули. Взгляд, полный безумия, наткнулся на спокойное лицо Амалии — внутри что-то щёлкнуло. Вспыхнуло осознание ситуации. Он посмотрел на синеющее лицо под собой, на выпученные, полные слёз, ужаса глаза и с внезапным, почти физическим отвращением швырнул Теобальдо на пол. Отступив на шаг, тяжело дыша, дал Росанде возможность подползти к возлюбленному. Она тут же бросилась к нему, обхватила его голову и прижала к груди. Когда её взгляд, полный слёз и ненависти, поднялся на сына, в нём не осталось ничего материнского.

    — Ты... чудовище! — её голос сорвался на хриплый шёпот, полный ненависти. — Вон из моего дома! Амалия, уведи его, пока я не прокляла его вслед!

   Бернат смотрел на свои руки, словно видел их впервые. Такой ярости он не испытывал очень давно. Смутно понимая происходящее, медленно поднял голову, встретил добрый взгляд Амалии. Девушка молча протягивала ему его же ножны. Он взял их, и в этот миг...

    Распахнулась входная дверь. На пороге замер слуга, глаза его бегали от одного к другому.

    — П-прибыл Иско де Бесалу! — выпалил он, и голос его, сначала громкий, быстро угас. — Просит позволения... 

    Не дожидаясь ответа, гостя в дом ввёл сам гость — твёрдой рукой отодвинув онемевшего слугу, загородившего проход в дом. Молодой человек моложе, а может, столько же лет, сколько и Бернату, улыбнулся. Высокий, худощавый, как клинок. Волосы чёрные, волнистые, были зачёсаны, чтобы не лезли в глаза, это показывает любовь к порядку и приятному внешнему виду, миндалевидные глаза цвета льда — редкий оттенок для этих краёв, прямой нос и пухлые губы выдавали в нем чувственную натуру. Лицо приятное, на первый взгляд человек достойный. Кожаный доспех, потёртый на сгибах, сидел на нём как влитой. Алый плащ был перекинут через одно плечо — не для красоты, а чтобы не мешал руке лезть к мечу. Он смотрелся не величественно, а опасно. Улыбка сползла, когда он увидел Теобальдо, лежащего без сознания в объятиях женщины. Вошедший нахмурился, и взгляд его устремился на Берната, принимающего ножны своего кривого меча.

    — Вижу, я прибыл в не лучший час, — произнёс Иско с лёгким акцентом и шепелявостью. В его голосе не было ни вопроса, ни осуждения, лишь констатация. Он развернулся к слуге, грозным басом приказывая, — Помоги господину прийти в чувства. Ему нужен воздух и вода. Я прибыл сюда говорить с доном Теобальдо Марсельским!

   Бернат, сжимая ножны, узнал этого человека. Этот воин стоял в первом ряду, когда он сражался с Беренгером. Горькая усмешка тронула его губы. Теобальдо, хрипя и кашляя, постепенно приходил в себя. Росанда поднялась на ноги, отряхнула платье и, гордо вскинув голову, закричала:

    — Убирайся! Кто позволил тебе остаться в моём доме?

    — Матушка, здесь гость. Ведите себя прилично, — с ледяной иронией сказал Бернат. Повернувшись к Иско, он добавил, — Ваш час визита милес, выбран с дьявольской точностью. Извините, но семейные дела требуют моего удаления. Ведение дел ложится на мою матушку. Меня... вы найдёте в саду. По глазам вижу, вам есть что сказать.

    — Вон! — закричала Росанда и топнула ногой.

    Не дожидаясь следующей волны негодавания от матери, чей взгляд мог бы испепелить камень, он покинул холл, за ним неспешной тенью выскользнула Амалия. Иско краем глаза заметил мелькнувшие светлые волосы девушки. Разочарованно вздохнув, он повернулся и увидел, как слуга, зайдя в кухню, тянет за собой пожилую женщину. Пожав плечами, гость направился к Теобальдо и протянул ему руку, чтобы помочь подняться.

      Теобальдо медленно приходил в себя, сидя на полу. Кашель отдавался острой болью в сдавленном горле, а во рту стоял вкус железа. Мир плыл перед глазами. Успокоив дыхание, оно стало хриплым и прерывистым. Унижение жгло изнутри сильнее, чем страх, который он только что испытал. Настроение его, и без того скверное, ухудшилось окончательно из-за необходимости смотреть снизу вверх на прибывшего гостя. Вести дела, будучи в таком виде, да ещё когда партнёр видит твою слабость — это было сверх всякой меры. Опираясь на руку Росанды, он с трудом поднялся, чувствуя, как дрожат его колени. Руку Иско не принял. Молодой воин словно не обратил на это внимание, потому что рассматривал женщину, хлопотавшую вокруг мужчины. Слишком прекрасная, слишком притягательная, она стояла, не задумываясь о приличиях, ведь находиться у себя дома. Одета в платье крестьянского покроя с непокрытой головой и чуть виднеющимися щиколотками. Черные волосы обрамляли лицо, делая обладательницу похожей на молодую девушку.

    Голос его был хриплым, сдавленным, но тон не допускал возражений. Только так мог скрыть дрожь в руках:

    — Распорядись подать нам вина и еды, — прохрипел он, не глядя на неё. — В кабинет. Нам нужно поговорить с гостем.

    — Уверен, что не стоит позвать лекаря? Ты всё ещё бледен, — тихо сказала Росанда. Он больше не побеспокоит, — фраза прозвучала как обещание.

    — Спасибо, а теперь оставь нас. У тебя и своих дел хватает. — Помоги мне подняться на второй этаж, — попросил Теобальдо, впервые за всё время прибывания воина.

    Росанда ничего не ответила. Она лишь молча наблюдала, как два мужчины, опираясь друг на друга — один от слабости, другой из показной почтительности, — поднимаются в её кабинет, чтобы вершить свои дела, вдали от любопытных женщин. Она развернулась и пошла на кухню. Приказ нужно исполнить, как можно скорее. Это было единственное требование к ней сейчас, после будет свободна.

      Кабинет представляет собой наложение культур друг на друга. Каждая внесла что-то своё в него. Дом достался Готфриду в наследство от предков-завоевателей, потому высокий потолок, массивные стены с причудливой мозаикой и небольшие окна, еле пропускающие свет, оставались неизменны на протяжении многих лет. Лишь старый гипокауст, работая через раз, верно служил всем, кто кормил его дровами.

    Росанда переняла наследие после смерти мужа. Кабинет стал главной, выстраданной победой у Готфрида. Ей, как и любой другой женщине, нужно было иметь место, где она могла снять социальную маску, и кабинет стал этим самым местом. Оставалось привести его в лучший вид, который будет соответствовать её вкусам, где она будет полноправной хозяйкой. Поэтому на стены поверх опавшей мозайки повесила шелковые и шерстяные пологи - палла для тепла и уюта, словно саваном на прошлое. Мавританские пышные ковры украсили каменные лавки вдоль стен, и горы бархатных подушек цвета граната, лазури и чистого золота сложены на них. Они выглядят как экзотические птицы в суровой клетке. Это был её шатёр, её отвоеванный у вражеского лагеря островок Кордовы. Она победила. И всё сложила к ногам возлюбленного.

    Мавританский налёт Теобальдо уже захватил пространство. Массивный дубовый стол на козлах поставлен прямо посреди лучшего ковра Росанды, на котором она когда-то возлежала с книгой стихов. На столе — деревянные счетные доски (абак), тяжелые свинцовые гири для весов, восковые таблички для черновых записей. Они оттеснили личные вещи женщины. Резная деревянная шкатулка-нишарие с перламутром для драгоценностей стоит в стороне. Драгоценный сборник поэзии, завёрнутый в шёлк, валялся под стопкой восковых табличек. Курильница (мибхара) для ладана, давно не использовавшаяся. Воздух был густым — сандал, чернила, пыль веков были вытеснены запахом воска, кожи и мужского пота. Одна вещь выбивалась из всего этого наложения — это дорожный сундук-креденца Теобальдо, находящегося в углу. Его пасть раскрыта, и оттуда торчат свертки сукна, образцы специй в мешочках и пачка коммерческих писем.

   Иско усадил Теобальдо на скамью к бархатным подушкам у стола. Оглядев комнату целиком — понял. Росанда подарила Теобальду крепость, а он устроил в ней постоялый двор. Сев напротив хозяина, Иско раскинулся на мягкой скамье, впервые расслабляясь полностью. Это не изрезанные скамьи таверны, это не жесткое седло лошади. Нравилось чувствовать комфорт вокруг и прибывать в нём. Голос Теобальдо прирвал наслаждение, возвращая гостя к суровой действительности. ​

   — Нет, ну ты видел, что вздумал творить этот сопляк? — его голос прозвучал хрипло, ему больно было сглатывать. Он стукнул кулаком по столу, и тонкий пергамент подпрыгнул. — Меня душил! Из-за пары неосторожных слов о его покойнице-сестре!

    Раздражение мужчины было понятно, но Иско не моргнул. Он сидел прямо, его ладони лежали на коленях, но взгляд, холодный и оценивающий, медленно скользил по комнате: по книгам в кожаных переплётах, по потускневшему гербу на стене, по лицу собеседника. Он будто взвешивал не только слова, но и прочность этого дома, и ценность человека перед ним.

    — Мне есть дело до ваших семейных драм? — спросил Иско ровно. — Напомнить, зачем я здесь?

    — Не обрывайте меня! — Теобальдо кашлянул, и снова поморщился от боли в гортани. — Грубо так вести себя в гостях.

    — Мы пока ещё на христианской земле, — парировал Иско, и его губы тронула чуть заметная усмешка. — Не усыпляйте меня их гостеприимством. Ваша дама отдала своё логово в пользование… — он наклонился вперёд, и его ноздри слегка вздрогнули, — а я до сих пор чувствую её духи. Сандал. Жасмин. Сильный аромат для скорбящей вдовы. Он въелся в стены.

    По спине Теобальдо пробежала волна жара — смесь злости, ревности и стыда. Он потянулся к кубку, но тот был пуст. В этот момент дверь бесшумно отворилась. В затхлый воздух кабинета ворвался контрастный шлейф — пряный, обволакивающий запах вина, жареного мяса с тмином и свежего ржаного хлеба. На пороге с тяжёлым золотым подносом в руках стояла Амалия. Она не подняла глаз, скользя босыми ногами по персидкому ковру. Лёгкий звон медного кувшина о металл подноса прозвучал в тишине громче барабана.

    Иско откинулся на спинку стула, его пальцы замёрли на рукояти меча. Теобальдо резко обернулся, и на его шее напряглись багровые полосы от пальцев Берната. Они оба поняли: последнюю фразу она слышала.

    Девушка безмолвно разложила яства на столе: миску с мясом, хлеб, сыр. Поклонилась Теобальдо. Тот отмахнулся рукой, нетерпеливо и раздражённо. Амалия так же бесшумно растворилась, прикрыв за собой дверь, но запах еды остался, горьковато-сладкий и назойливый.

    — Вам следует помнить о правилах, — прошипел Теобальдо, наливая себе вина. Рука его слегка дрожала, и рубиновая струйка плеснулась на пергамент. — Пусть Росанда мне ещё не жена, но я ревниво отношусь к любым посягательствам. Она… мой трофей.

    — Хорошо, — Иско поднял руки в уступчивом жесте, но глаза его оставались холодными. — Будь по-вашему. Замечу лишь, что трофей ваш действительно превосходен. Чистое лицо, тёмные волосы… В Марселе вам придётся несладко, будут заглядываться.

    Теобальдо выпил вино залпом, пытаясь протолкнуть ком в горле. Оно обожгло синяки.

    — Возможно, — отрезал он. — Я хочу знать: груз приняли? Когда я получу вторую часть суммы?

    — Граф вами доволен. Сумму я передам после прочтения бумаг и осмотра образцов. Когда это свершится, отлучусь с докладом и вернусь к вам к вечеру. — наливая вино в кубок.

    — Это в лучшем случае, — фыркнул Теобальдо. — Ваши хитрости слишком явные. Что ж… — Он с усилием поднялся, подошёл к своему дорожному сундуку. Оттуда он извлёк сложенный вчетверо лист пергамента с болтающейся свинцовой печатью. — Вот. Соглашение.

    Иско взял документ. Его глаза, пробежав по строчкам, сузились. Лицо стало каменным.

    — Здесь написано явно не всё, господин. Где пункт о… непредвиденных обстоятельствах?

    — Удивлён, что человек Беренгера способен читать, — язвительно бросил Теобальдо, возвращаясь в кресло. — Вы тоже не всё рассказали. Слухи, знаете, полны всяких сказок. Мне необходимо знать всё. Прежде чем я отдам хоть один клинок, я должен понимать, против кого они будут направлены и… каковы шансы у того, кто их покупает.

    Иско отложил пергамент. Он помедлил, будто взвешивая риск.

    — Странный вы человек, господин Теобальдо. Думаю, для вас это не тайна. Вы правы. — Он понизил голос, и в комнате, пропитанной запахами еды и духов, вдруг повеяло сырым холодом подземелья и железом. — Наши люди сообщают, что Аль-Мансур больше не намерен терпеть своеволие Борреля. Он куёт не монеты, а мечи и копья. Армия, которую он ведёт сюда… от неё будет пахнуть пылью пустыни, потом коней и кровью. Боррель надеется на Франкию, считая себя её вассалом. Но она смотрит в другую сторону.

    Теобальдо сглотнул. Во рту пересохло.

    — Беренгер другого мнения?

    — Да. Беренгер уверен: граф сбежит со своей конницей и спрячется в каком-нибудь монастыре, бросив свои земли на растерзание. Оружие нужно нам — тем, кто останется. Чтобы попытаться отстоять хоть что-то. Или… чтобы продать свою жизнь подороже. Поэтому мы ищем каждого, кто способен держать меч. Тихо. Граф не давал на то согласия.

    В кабинете повисла тяжёлая пауза. Даже запах пищи стал казаться трупным.

    — И вы… верите, что переживёте это? — наконец выдавил из себя Теобальдо.

    — А кто не хочет жить? — Иско горько усмехнулся., выпил вина и сморщился. — Я приду сегодня вечером. С деньгами.

    — Не нужно, — резко сказал Теобальдо. — Приезжайте на рассвете второго дня. Я буду… готовиться к отъезду. Лишние тюки и ящики не вызовут вопросов.

    Иско медленно кивнул, в его взгляде мелькнуло уважение к такой подлости.

    — Хитрец. Будь по-вашему. И… если получится, я заберу с собой того юнца. Берната. Позабочусь о его участи. В новых обстоятельствах такие люди… ценны. Или опасны.

    Теобальдо махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи.

    — Я заплачу вам отдельно, — невольно коснулся шеи. —Этот ... жить точно не собирается.

    Иско встал, кивнул на прощание и вышел. Дверь закрылась беззвучно.

    Теобальдо остался один в оглушительной тишине кабинета. Запахи вина, мяса и духов Росанды смешались в тошнотворный коктейль. Он поднёс ладонь к лицу — пальцы всё ещё пахли кожей сундука, воском печати и холодным металлом застёжек. В ушах, поверх звона собственной крови, гудели слова: «Армия Аль-Мансура», «пыль и кровь», «позабочусь о его участи». Он закрыл глаза, но под веками плясали не корешки будущих счетов, а багровые полосы на своей же шее и пустые, как колодец, глаза того, кого он только что продал.