Глава V. Моя реальность
После разговора с Амалией Росанда покинула трапезный зал и направилась к себе. Лишь за собственной закрытой дверью она смогла бы, наконец, выдохнуть и попытаться привести мысли в порядок. Но искренним это желание не было; им двигало отчаяние. Обмануть можно кого угодно, только с собой нужно быть предельно правдивой, чтобы не затеряться в лабиринте собственных иллюзий. Сил больше не было. Не хотела бороться со всоими желаниеями, не хочет бороться со страстью и магнетизмом Теобальдо. События этого дня ясно показали насколько шатка её позиция в доме. Потому-то хотелось, как можно скорее оказаться в объятьях возлюбленного. Только рядом с ним погружалась в состояние близкое к полному забвению. Забыть боль от смерти дочери, забыть гнет этого дня. Она не понимала, почему мужчины устроили такой спектакль на поминальной трапезе, где каждый должен был вспомнить о Клитии, а в итоге все углубились в себя, не подумав о чувствах матери и хозяйке этого дома.
"Если мои чувства не значат ничего для этих людей..." — с горечью подумала она, — "то зачем прислушиваться к ним? Мой Теобальдо не такой… или... Нет, я просто помню его другим. Бедная, бедная доченька... ты покинула этот мир, а у твоей грешной матери появилась зависть к тебе. Неужели я больше не способна чувствовать горе? Обвиняла мужчин в черствости, не обращая внимание на свое повдение. О, Аллах, я заслуживаю твоей кары. Ибо больше никто так не поймёт меня, как ты."
Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Росанда была погружена в свои терзания. Гневная тирада, обращённая к самой себе, внезапно оборвалась из-за звука, доносившегося из конца коридора. Сначала показалось, что кто-то скребётся, но потом она отчетливо услышала шаги. Они медленно приближались. Росанда пожалела о своем решении идти без лампы. Сейчас даже слабый огонёк мог бы влить в неё силы и осветить тёмный коридор. Возможно даже пролить свет на эту ужасающую ситуацию.
— Кто здесь? — её голос прозвучал слабым эхом в темноте.
Ответа не последовало, но и шаги затихли. Женщина ощутила, как подкашиваются ноги; испарина мгновенно выступила на лбу. Застыв у двери в свою комнату, она не смела пошевелиться. Своими глазами видела, как Бернат покинул дом; кухарка удалилась к себе; Амалия, эта преданная девушка, не стала бы так над ней зло шутить.
— Кто здесь? — в третий раз позвала Росанда, голос стал чуть тверже, хотя внутри всё сжалось от страха.
И вновь — тишина. Но внезапно она прервалась. Раздался скрип ржавых петель. На этаже только одна комната открывалась с таким мучительным стоном. Росанда судорожно вцепилась в платье. Дверь в спальню Клитии медленно, будто сама собой, стала отворяться. Непроглядная тьма в её проёме казалась вдруг ужасающе живой. А затем вновь послышались шаги, теперь уже более отчетливые, ведущие внутрь комнаты. Кто-то незримый вошёл внутырь.
Комната, теперь казалась полна незримого присутствия. Зачем кому-то идти туда ночью, в этот обитель смерти? Ощутив неподдельный, ледяной ужас, Росанда трясущимися руками потянулась к ручки своей спальни. Пошарив в темноте, она нашла дверь – своё единственное спасение. Когда она отворилась, то она тут же ринулась внутрь, захлопнув её за собой. Прислонившись спиной к древесине, замерла, прислушиваясь. Больше не слышала никаких посторонних звуков.
Спокойно выдохнув, Росанда повернула голову. Какое же разочарование накрыло бедную женщину, только что испытавшую страх, когда вместо бодрствующего возлюбленного увидела его спящую тушу! Если бы мужчина не спал, то наверняка удивился бы, ведь она не просто зашла в комнату, а словно впорхнула в неё. Разочарованный вздох пронёсся по комнате, словно приговор.
Подойдя к нему, Росанда стала разглядывать спящего Теобальдо. Мужчина мирно спал, изредка похрапывая, а её измученное сердце не отозвалось на его вид ни трепетом, ни теплом. Она смотрела на него и не чувствовала ровно ничего — лишь сокрушительную тяжесть прожитого дня и горький осадок разочарования. Сон настиг Теобальдо мгновенно: едва он коснулся подушки, как глаза сами закрылись. У него не хватило ни времени, ни сил снять одежду. Заняв собой почти всю кровать, он попытался перевернуться на бок, но кувшин с вином, зажатый под мышкой, мешал ему. Росанда, как опытная хозяйка, быстрым движением подхватила сосуд и отвела его от опасной зоны — ещё немного, и вино пролилось бы на постель. Она сделала это, стараясь не разбудить возлюбленного.
И тут её накрыло воспоминание: о последних годах замужества с Готфридом. Тот тоже засыпал с кувшином вина под мышкой. Тогда она молча сносила пьяные выходки мужа. Теперь же станет мудрее и, если потребуется, обратит этот горький опыт себе во благо непременно это сделает. Пусть дети никогда не увидят своего отца в таком виде!
— Ну почему сегодня всё напоминает мне о прошлом? — прошептала она, — Что же я такого совершила, что ты, о Аллах, решил меня покарать? Я покорно приняла смерть дочери. Не пролила над её могилой и слезинки, ведь ты не велишь этого делать. Почему по моему ребёнку должны плакать другие? Я смиренно приняла твоё решение забрать её у меня. Тогда скажи, почему решил напомнить мне и о первом муже?
— Маменька, ты пришла ко мне? — донесся сонный голос Теобальдо.
Попытался приподняться, но голова закружилась от выпитого вина. Перед глазами всё поплыло, и он не смог отличить свою возлюбленную от матери. Рухнув обратно в постель, он снова пробормотал:
—Мне так тоскливо без тебя... Скучаю по тебе даже больше, чем по детям. Когда мы увидимся, мааааам?
— Теобальдо, это я. Твой «прекрасный цветочек» — Росанда.
— А где моя мама? Она только что была здесь. Ты её прогнала?
Он попытался подняться, но твёрдая рука Росанды мягко, но настойчиво уложила его обратно. Сил, чтобы ругаться с полуспящим человеком, у неё не было. Страх, а вслед за ним — омерзение, не давали её нервам расслабиться. Она вновь вздохнула. Отвернувшись от неё, Теобальдо издал чавкающие звуки и уснул. Вновь по комнате, словно раскаты грома, разнёсся его храп.
— О, Аллах, мне не пристало прикасаться к этому напитку, — прошептала она, чувствуя, как ноги подкашиваются. — Но если он поможет мне погрузиться мне в сон, то я непременно испью его.
Поднеся носик кувшина к своим губам, она поморщилась от резкого запаха. Кисловатые нотки ударили в нос, пробрая до самого мозга. Кожа покрылась мурашками, казалось, будто совершает правильный поступок. Сон был ей просто необходим; Росанда верила, что стоит ей только закрыть глаза, и вновь услышит те таинственные шаги в ночи. Ощутить снова этот всепоглощающий страх ей не хотелось. Поэтому, сделав сначала один глоток, потом другой, уже не смогла остановиться. Наконец, когда содержимое кувшина закончилось, слегкостью отшвырнула его прочь. Женщина сбросила с себя траурные одежды и, голая, словно в трансе, подошла к постели. Оттолкнув спящего Теобальдо, устроилась на своей половине ложа. Сон тут же унёс её сознание в туманную страну грёз.
Постепенно краски ожили и приняли форму. С самогго первого взгляда была простая комната, в которй была Росанда каждый день, и в которой она зыснула буквально недавно. Её комната, только в ней вс же что-то было не так. И она не могла понять, потомсу что все выглядело зннакомо, а вот ощущения от неё были совершенно нехорошие. Солнце проникала в окно. Сама жеещина стояла посереднине, словно обернулась, и правда в комнату вбежала маленькая Клития.
— Мама, мама, — чуть ли не кричала девочка.
"Неужели, это тот самый день? Тогда Клития также ко мне прибежприбеала и требовала ответа от меня из-за ухода Берната. Значит этот сон, нужен чтобы вновь напомнить мне о моём грехе!"
Девочка обняла маму и подняла свои карие глазки на неё. Росанда взяла дочку на руки и они вместе сели на кровать. Устроившись удобно на коленях матери, она решила заговорить с ней:
— Мамочка, почему братик ушел от нас?
— Просто, потому что он хочет стать настоящим мужчиной, как и его отец. Помнишь, как Готфрид учил его владению мечом? — сказала Росанда?
— Помню. Только мама, я почему-то тебе не верю!
"Этого не было! — думала про себя Росанда наблюдая за собой со стороны, — Такого тогда не было, потому что Клития тут же стала плакать. В тот раз она столько пролила слёз, что мы в месте с Амалией еле-еле успокоили её. Но этот сон, очень странный. Я хочу проснуться. Проснись Росанда, проснись!"
После разговора с Амалией, Росанда решила к себе. За закрытой дверью могла выдохнуть и привести мысли в прядок. Но не совсудалитьсяем это желание двигало женщиной. Обмануть можно кого угодно, только с собой нужно быть предельно правдивой, дабы не затеряться в лабиринте собственных желаний. Сопротивляться страсти и магнетизму больше не могла. События этого дня показали насколько слаба её позиция в доме. Потому хотелось оказаться в объятьях возлюбленного Теобальдо. Только рядом с ним могла забыться. Забыть, что у неё умерла дочь, забыть весь день. Не понимала, почему мужчины устроили представление на последней трапезе, где каждый должен быть вспомнить про Клмитию, а в итоге каждый углубился в самого себя даже не подумав о чувствах матери.
"Раз мои чувства ничего не значат для этих людей, то не стоит обращать внимание на их просьбы. Мой Теобальдо не такой... или лучше сказать я помню его не таким. Бедная доченька... ты покинула этот мир, а у твоей грешной матери появилась зависть к тебе. Неужели я больше не способна чувствовать горе? Обвиняла мужчин в черствости, но сама не лучше их. О, Алла я заслуживаю смертной кары."
Поднималась на второй этаж Росанда придавалась размышлениям. Гневаная тирада на саму себя оборвалась из-за звука доносимого с конца коридора. Сначала услышала, что кто-то скребётся, а после отчетливо услышала шаги. Шаги стали медленно приближиться к ней. Тут же пожалела о решении идти без лампы. Сейчас даже слабый свет смог бы влить в неё силы и прояснить ситуацию.
— Кто здесь? — слабым голосом спросила Росанда темноту.
Ответа не последовало, но шаги затихли. Женщина ощутила, как ноги стали подкашиваться, испарина мгновенно покрыла гладкий лоб. Застыв прямо возле двери в свою комнату она не смела пошевелиться. Сама видела, как Бернат покинул дом, кухарка удалилась к себе, Амалия преданая девушка не стала бы так подшучивать над ней.
— Кто здесь? — вновь позвала Росанда.
Как и впрошлый раз ответа не последовало. Внезапно тишина прервалась. Раздался скрип ржавых петель, на этаже только одна комната открывалась с таким звуком. Женщина сжала платье руками. Дверь спальни Клитии медленно стала открываться. Непроглядная тьма стала ужасно пугающей. Шаги сново раздались, кто-то прошел в комнату к девочки. Только комната сама по себе уже пустая, там никого нет. Да и зачем кто-то мог пойти ночью в обитель смерти? Ощутив неподдельный ужас, Росанда трясущимися руками раскрыла свою дверь. В темноте пришлось пошарить рукой, дабы отыскать своё спасение. Стоило ей открыть путь к спасению, как тут же нырнула в него. Закрыв за собой дврь, она припала к ней. Больше постаронних звуков не слышала.
Спокойно выдохнув она повернула голову. Какое же разочерование накрыло бедную женщину только, что испытавшую страх, когда уввидела не перепуганное лицо возлюбленного, а его спящую тушу. Если бы он не спал, то смог бы удевиться, ведь она не спокойно зашла в комнату она в неё впорхнула. Разочарованный вздох пронёсся по комнате, словно приговор.
Подойдя к нему стала разглядывать спящего Теобальдо. Мужчина мирно спал, изредко похрапывая. Свою одежду даже не снял. Заняв собой почти всю кровать, попытался перевернуться на бок, но бутылка под мышкой немного сковывала движения. Росанда как опытная, быстро схатила бутылку и извлекла из опасной зоны, ещё немного и вино разлилось бы на постель. Ей не хоелсь будить своего возлюбленного потому это сделала. Вспомнила последние годы своего замужества с Готфридом. Он точно также засыпал с бытылкой подмышкой.
— Ну почему, сегодня всё пытается мне напомнить о прошлом? Что же я такого совершила, раз ты решил покорать меня? Я спокойно приняла смерть дочери. Даже слёз не пролила над её могилой, потому что ты не велишь этого делать. Почему по моему ребёнку должны плакать другие? Спокойно приняла твоё решение забрть её у меня. Тогда скажи, почему решил напомнить мне о первом муже?
— Маменька, ты пришла сюда за мной? — раздася сонный голос Теобальдо.
Попытавшись сесть, у него закружилась голова от выпитоговина. Перед глазами всё поплыло, поэтому не сомг отличить свою возлюбленную от мамы. Рухнув опять в постель, сново проговорил:
— Мне так горько без тебя. Как же сильно скучаю по тебе, даже больше, чем по своим детям. Когда мы увидемся мама?
— Теобальдо, это я. Твой прекрасный цветочек — Росанда.
— А где моя мама, она же была тут. Ты её прогнала?
Хотел подняться, но твёрдая рука Росанды уложила его обратно. сил, чтобы ругаться с полуспящим человеком не было. Страх, а после омерзение не довали её нервам раслабиться. Сново вздохнула. Отвернувшись от неё Теобальдо издал чавкающие звуки и уснул. Вновь по комнате, словно гром разнесся храп спящего мужчины.
— О, Аллах, я недолжна прикосаться к такому напитку. Но, если он поможпомоетпоможпомое погрузиться мне в сон, то янепременно испью этот напиток.
Поднеся горлышко бутылки к своим губам поморщилась от запаха. Кисловатые нотки, сразу же пробрали до мозга. Коа покрылась мурашками, но казалось, что совершает правильный поступок. Сон просто необходим, только верила, стоит ей закрыть глаза, как вновь услышит таинственные шаги в ночи. Не хотелось вновь ощущать страха. Поэтомусделав сначала один глоток, потом ещё и ещё не могла остановиться. И вот, когда содержимое закончилось она отщвырнула бутылку. Сняла с себя траурные одежды и голошом прошла к своей постели. Оттолкнув от себя спящего теобальдо устроилась на своей полоине ложа. Сон тут же унёс её в туманную страну грёз.
Сознание Росанды поплыло, а когда оно обрело форму, мир вокруг оказался одновременно знакомым и чужим до жути. Стоя посередине своей комнаты видела всё в искаженном варианте, словно смотрела в кривое зеркало. Она отчётливо помнила, как легла спать рядом с Теобальдо, но сейчас его не было, а ночь сменилась резким, ядовито-жёлтым полуденным светом, что лился из окна, окрашивая знакомые вещи в неестественные, почти кислотные тона. Кровать была застелена безупречно, без единой складки — холодная и нетронутая, напоминавшее могильную плиту. Воздух был густым и неподвижным, пахнущим не домом — пылью. Комната без души, с ледяным одиночеством вокруг. Вот где была Росанда. Внезапно дверь распахнулась, и нарушая гнетущую тишину, ворвалась маленькая Клития.
— Мама, мама! — почти кричала девочка, её голос звучал как колокольчик, но в нём слышалась тревожная нота.
"Клития жива?" — подумала встревоженная Росанда. — "Нет! Такого просто не может быть! Это всего лишь сон. Нет, это воспоминание о том роковом дне, когда Клития прибежала ко мне требовать ответа из-за ухода Берната. Мне вновь напоминают о моём грехе! О, Аллах, ты наказываешь меня прям в день смерти дочери."
Девочка прижалась к ней, запрокинув голову. Карие глаза смотрели слишком пронзительно для ребёнка. Росанда подхватила дочку на руки, и они вместе сели на кровать. Устроившись удобно на коленях матери, Клития решила заговорить:
— Мамочка, почему братик нас покинул?
Росанда услышала, как её собственный голос, глухой и притворно-ласковый, произносит заученную ложь:
— Он хочет стать воином, как его отец. Помнишь, как Готфрид давал уроки фехтования Бернату?
— Помню. Но я тебе не верю, мама.
"Такого не было!" — пронеслось в голове Росанды, когда она наблюдала за собой со стороны. "Такого не было, после своих слов она тут же разрыдалась. Бедная девочка столько пролила слёз, что мы вместе с Амалией еле-еле утешили её. Но этот сон… он так странен. Я хочу проснуться. Проснись, Росанда, проснись!"
— Вспомни правду, — голосок Клитии стал твёрдым и не по-детски холодным. — Ведь это из-за тебя он решил покинуть нашу семью. Всё из-за мамы! Потому что мама не любит братика, мама мечтает, чтобы он исчез. Но, мамочка, он уже здесь, — говорила Клития постепенно теряя свои очертания, как человек.
Дверь распахнулась во второй раз, впуская двух мужчин. Росанда окаменела: на пороге стоял Готфрид, её покойный муж, а рядом — Бернат одетый в такую же траурную одежду. Лицо отца было землистым, глаза пустыми, на погребальных рубахе виднелись пятна земли. Бернат ухмыльнулся.
— Мама, смотри, они живы! — воскликнула Клития, и в её голосе звенела уже не радость, а торжество.
— Чего ты хочешь? — шепотом спросила Росанда дочь.
— Признайся, мама, что ты никогда не любила их. И учила меня ненавидеть. Я не хотела быть твоим отражением!
— Жена, — прохрипел Готфрид, его челюсть двигалась неестественно, а голос звучал всё более хрипло. — Совсем не изменилась. Новый любовник, попал в твои сети...такой жалкий. Только выбрала ты самого уродливого из всего мужского рода. И нужно было тебе с ним спать? Неужели я был так плох? — Он говорил, всё больше и больше становясь мертвецом, пока кожа не слезла с его лица, обнажив череп.
Иллюзия наблюдения со стороны рухнула — теперь стала жертвой в самой гуще кошмара. В этот миг леденящий страх накрыл её с головой. Мужчины сделали шаг навстречу, и она, вся сжавшись от ужаса, вскочила на кровать. Росанда начала пятясь отползать к стене, к изголовью, в поисках спасения, не сводя с них глаз. Вот Бернат на мгновение пропал из поля зрения... И на очередном отчаянном движении её ладонь погрузилась во что-то тёплое и липкое. Посмотрев вниз и увидела, что это кровь. Росанда обернулась — и наткнулась взглядом на Теобальдо.
Возлюбленный лежал на спине, с перерезанным горлом. Крик застрял в глотке, не в силах вырваться. Внезапный, ледяной смех Берната привлёк внимание. Он стоял рядом, и в его руке был кривой кинжал, с которого капала алая кровь.
Отчаянным усилием воли женщина оторвала взгляд от него и метнулась глазами к двери. И увидела: там, позади призраков, стояла Клития и держала дверь открытой, словно открывая путь к спасению. Не раздумывая, Росанда, подобрав подол платья, рванула с кровати к этому чёрному проёму. За ней не спеша, почти неотрывно, шли двое мертвецов. Им не нужно было бежать — они знали, что рано или поздно она сама попадёт к ним в руки.
— Признайся, мама, — настаивал голос Клитии.
Росанда остановилась перед ними. Гордо вскинув голову, сказала:
— Да, я их не любила! — выкрикнула она, и годы обиды вырвались наружу. — Мне не хотелось их видеть, ведь они стали моим позором. Моей тюрьмой! Людьми, которые толкнули меня на преступление. Вы могли быть ко мне мягче, могли быть терпимее. Но нет, вы думали только о себе! Вам важны только вы и больше никто. Так почему я должна их любить? Я их ненавижу. НЕНАВИЖУ!
— Сколько боли в ваших словах! — новый голос был сладок как мёд и холоден как лёд — Какая мука... Бедное дитя, ей пришлось расти с такой ужасной матерью. Хорошо, что я вовремя пришёл.
Обернувшись, Росанда увидела самого прекрасного мужчину, красота которого была ослепительной и пугающей. От него исходил мягкий свет. Призраки отступили перед. Готфрид в последний раз протянул к Росанде руку, но она оттолкнула его. Предприняв последнюю попытку достучаться до жены, онсыпался пелом у её ног. Бернат исчез, но напоследок одарил всех ухмылкой.
— Я пришёл за ней. Я освобожу её от этой боли, — сказал он, и его улыбка была милостивой и безжалостной одновременно. Росанда, опьянённая этим светом, раскрыла свои объятия для него.
— Некрасиво, мама, раскрывать свои объятия, когда хочешь оказаться в других, — прозвучал вдруг вездесущий голос Клитии. — Меняться на нового бога.
— Вам стоит закрыть глаза, — мягко сказал незнакомец.
— Но хочу видеть тебя.
— Да, будет так.
Незнакомец лишь улыбнулся, и всё вокруг вспыхнуло ослепительным, испепеляющим пламенем. Превращая комнату в пылающую бездну, где Росанда сгорала заживо. Сияющий незнакомец продолжало улыбаться, его улыбка стала вдруг широкой и радостной, словно это представление доставляло ему истинную радость. Женщина попыталась бежать, но уже никуда не могла деться. Чувствовала, как её плоть плавится в пламени, пожирающем всё на своём пути. Проснулась от немого крика, застрявшего в глотке, с привкусом гари и запахом палёной плоти в ноздрях, с ощущением, что огонь всё ещё пылает внутри.
Росанда рывком села на кровати. Попытка вдохнуть полной грудью обернулась резью — лёгкие будто были наполнены едким дымом. Боль, пронзившая грудь, была не от реального огня, а эхом только что пережитого кошмара. Воздух в комнате казался густым и чужим, и каждая клетка её тела кричала о пережитом ужасе. Ей казалось, что если уж она чудом спаслась, то следы огня должны были остаться на коже, перейти в реальность. В панике отбросила одеяло, впилась взглядом в собственную кожу, ожидая увидеть волдыри и почерневшую плоть. Их не было. Только тогда спокойно выдохнула. Облегчение... Испуг отступил, и осознание пришло к ней, холодным и ясным, как первый мороз. Сон отступил. Реальность мягко обняла женщину, а спокойное утро надёжно отделило от иллюзий. Лёгкий ветерок, проникавший сквозь щели, шептал о новом дне.
Вчерашнее вино никак не давало о себе знать. Когда окончательно пришла в себя, то с ужасом осознала: она сидит на кровати совершенно обнажённая, будто нарочно выставив себя напоказ. Тут же прикрылась руками. Мир на мгновение поплыл перед глазами. Вспомнились слова, которые долго вбивали ей в голову: «Перед лицом Аллаха тело твоё – лишь аманат, что дан тебе для хранения, но не для публичного обозрения, особенно вне святых брачных уз».
— А'узу би-л-ляхи мин аш-шайтани р-раджим, — прошептала она, закрывая глаза, словно пытаясь отгородиться от увиденного, от нечистого. — Бисми-л-ляхи р-рахмани р-рахим.
Не в силах вынести собственное тело, которое теперь ассоциировалось с грехом, она судорожно потянулась за одеялом. «Кого я могу смутить здесь?» — пронеслось в голове. И тут её взгляд упал на Теобальдо. Он сидел за столом, погружённый в изучение пергаментов; скрип его пера едва долетал до её ушей. С перкрасных женских губ сорвался разочарованный вздох, словно тихий приговор. В этот миг вся паника, весь страх, весь религиозный стыд отступили, уступив место холодному, опустошающему разочарованию. Ожидая увидеть рядом испуганного, растерянного человека, но увидела лишь его спину. Всякая стыдливость мгновенно угасла.
Теперь не оставалось ничего иного, как вновь надеть маску любящей женщины и распорядиться утром с пользой. Нужно было привести себя в порядок, прикрыть наготу и предстать перед возлюбленным во всей красе.
Пока Росанда спала.
Проснувшись утром, мужчина первым делом попытался подняться с кровати. Попытка провалилась: голова закружилась, в глазах потемнело, и он рухнул обратно на ложе. Лёжа на спине, он уставился в потолок — чужой, непривычный — и вспомнил свой дом. В Марселе всё иначе: другой дом, другие люди, другой климат — все было иначе. Тоска по привычному укладу жизни сжала ему горло. Тут же вспомнилось, как обычно мама будит его к завтраку, а дети толпятся и говорят наперебой о своих планах на день. Он — деловой человек, но детей своих любит особой, собственнической любовью. Они — его плоть и кровь, его продолжение, самая ценная собственность, которую можно лелеять и которой можно гордиться. Именно такие отношения он и выстроил с ними.
Затем память услужливо подкинула обрывки вчерашнего дня. Эти воспоминания отозвались новой волной тошноты и оглушительным треском в ушах. Вина было выпито не так много — куда больше ему случалось поглощать напиток без последствий в Марселе. «Значит, дело не в вине, — с досадой подумал он, — а в этом проклятом климате». Чувствовал себя так, словно его жизнь укорачивается на несколько лет с каждым прожетым днём, в этом краю. Хотя может, это возраст даёт о себе знать? А может, слишком быстро вокруг меняется мир? Только он не готов переменам.
Сдавленно вздохнув, он ещё немного повалялся в кровати. Собравшись с силами, предпринял вторую попытку подняться и услышал бормотание Росанды:
— Чего ты хочешь?
«Ну и дела уже во сне разговаривает. Когда она проснётся, нужно обязательно узнать, что ей снилось», — мелькнуло у него в голове. Стащив с себя одеяло, обнаружил, что красавица рядом спит совершенно нагая. Краска залила его лицо, на лбу выступила испарина, а по телу пробежала волна жара. — «Господи, да она же нагишом залезла в кровать! Чёртовка... Даже во сне знает, как меня соблазнить. Вчера не дождалась, а сейчас лежит, вся такая... привлекательная. Моя. Спустя столько лет она по-прежнему притягательная, и всё такая же желаемая. Любой мужчина позавидовал бы моей доле. Нет, лучше, любой мужчина хотел бы оказаться на моём месте. Но, пусть завидуют, тоже неплохо".
Чуть наклонившись к ней, он потянулся было рукой, однако желание разбудить её стало почти непреодолимым. Ему захотелось увидеть испуг в её глазах. Прижать к себе. После впиться губами в её губы, дабы слиться с ней в страстном поцелуе и предасться разврату с самого утра. Рукой почти дотянулся к её бедру, но замерл в сантиметре от ей кожи. Посмотрев на себя, с досадой обнаружил, что до сих пор одет.
«Обычно мать присылает слугу раздеть меня... или делает это сама. Ночью нужно спать так чтобы тебе ничего не мешало. А эта... она даже не потрудилась раздеть меня, хотя сама разделась догола. Разве это справедливо? В её доме я как последний служка!»
Похоть тут же сменилась обидой, а обида — холодной злобой. Он резко отвернулся от спящей женщины и с разочарованным видом направился к столу. В конце концов, у него было дело поважнее. Раз уж возлюбленная спит, можно спокойно покопаться в её бумагах и найти документы, подтверждающие его догадки о её состоянии.
Неожиданно сон Росанды превратился в кошмар, и она начала беспокойно метаться на кровати. Этот шум ненадолго отвлёк Теобальдо, но будить её он не стал. Его внимание уже было приковано к сундуку. Принявшись рыться в нём, он искал ответы на свои вопросы. Среди аккуратно сложенных платьев его пальцы нащупали то, что нужно: несколько пергаментных тетрадей, перевязанных засаленной лентой цвета тёмного вина.
Он достал их, разложил на столе и, потирая руки, развязал узел. Отложив в сторону первые тетради, он взял последнюю, раскрыв её где-то ближе к концу, и принялся читать. Счастье никогда не было таким острым, как в момент, когда подсчитываешь чужие деньги, которые вот-вот станут твоими.
Ему страстно хотелось лично убедиться в верности своих догадок: что Росанда всё ещё та деловая женщина, которая умеет вести дела и достойна находиться рядом с ним. Ведь ему была не нужна жена, лишь расточающая богатство; ему требовалась та, что способна его приумножить. А в этой тетради хранились все ответы о хозяйстве за прошлый год: вложения в виноградники, подсчёты прибылей и убытков, отчёты о состоянии земель. С восхищением и жадностью он погрузился в изучение страниц.
Аккуратным почерком с чисто женской любовью к заветушкам велись записи об имении за прошлый год. Он с жадностью потёр руки, радуясь находке, ведь пролистав несколько страниц убедился вправильности своих суждений. Прошлым летом Росанда вложила небольшую сумму в соседние виноградники. Урожай выдался хорошим: все издержки покрыты, получена прибыль. Такая дальновидность принесла ей гораздо больше денег, чем она перенаправила ему тогда. В конце — загадочная запись: «Receptum: ex latro, argenti solidos X». Любопытство проснулось с новой силой:
"Кто этот разбойник, что шлёт золото матерям? Десять солидов, слишком большая сумма для простого роботника. Да и запись сделанна не твёрдой рукой, видно получая их она не радовалась." — Мысли его прервались тихий шелестом, что значает, только одно. Росанда проснулась.
"Значит, она проснулась, нужно немедленно заговорить с ней. Но больше всего тревожит пометка ex latro — так называла сына?Доброжелательно ли? Мне необходимо понять, чем он занимается. Вчерашний пропойца-монах даже не слышал о Бернате, он не знает такого человека здесь. Неужели он для меня представляет угрозу, я не готов делиться своим богатством с ним!" — промелькнули у него мысли.
Одевшись сама, Росанда подошла к Теобальдо. Знатной даме не пристало завязывать шнурки на платье без служанки, но она боялась вызвать гнев возлюбленного на последнего дорогого ей человека — Амалию. Положив руку ему на плечо, увидела, над чем он сидит. Лицо побледнело. Рука отстранилась, будто прикоснулась к раскалённой сковороде. Ужас отразился на всём её существе. "Теперь он всё знает. Раскрыл прямо на этих записях. Конечно, он не глупый человек и сможет догадаться от кого я получила эти дньги. Такие суммы мог выслать только нечестивый сын своей матери. Сейчас непременно станет допращивать меня. Как же мне выкручиться?" — пронеслись мысли в голове женщины.
— Что ты делаешь? — чуть шёпотом пролепетала Росанда.
Теобальдо резко обернулся и посмотрел на свою возлюбленную. В одну секунду его лицо исказилось от злобы, которую тут же прекрыл слащавай улыбкой.
— А, моя роза проснулась! — воскликнул Теобальдо. — Знаешь, как я был зол на тебя с утра? Я не мог отделаться от мысли, что ты не выполнила свой долг — хотя могла! Ведь так принято. Мне нужно было успокоиться — ты же знаешь, моя возлюбленная, что меня успокаивает? Правильно, я успокаиваюсь лишь в трудах — в счёте, в подсчётах. Только счёт может привести мой разум в покое. Увидев твоё запустение, я посчитал, что тебе нужна помощь. Или совет по хозяйству Ведь ведение хозяйства — наука и искусство. Не каждой дано эту науку освоить. Поэтому я решил посидеть над твоими документами. В имении всегда нужен порядок. И, видит Бог, я поражён твоим талантом! — Восторженно заговорил Теобальдо.
— О чём ты? — Росанда растерялась, ведь она искренне не поняла о чем говорит возлюбленный. Для неё вся его речь — просто набор звуков. Сделав вдох вновь заговорила и голос её прозвучал более твёрдо. — Я тебя не понимаю.
Теобальдо обернулся к ней и залился хохотом. Комната наполнилась мерзкими звуками, которые невольно отталкивала от себя. Потому что его смех больше напоминал лай больной собаки, чем жизнерадостный хохот. Совершенно неуместная реакция на её вопрос, шокировала бедную женщину. Она так и застыла перед ним с маской ужаса на лице. Неужели вчерашний кошмар продолжается наяву?
— Пересчёты — лекарство от гнева, — сказал он. — Ты это поняла?
— Чем же я навлекла твой гнев на себя?
— Тем, что не раздела меня! Моя мать всегда это делает или приказывает слуге. Запомни, в моем доме такого не должно быть. Потому что иначе просто не позволительно оставлять хозяина дома в вчерашнем костюме! Давай оставим этот вопрос, лучше вернуться к делам. Я изучил твои бумаги, и это просто невероятно! Такая дальновидность, такая хватка... Неужели тебе и впрямь нравится жить в нищете? Твои отчёты говорят, что ты можешь жить как царица, а влачишь жалкое существование. Разве ты этого достойна? Но я всё равно тобою восхищен!
— Порой нищета — это щит и покой, — сказала она. — Пока жила бедно, я могла спать спокойно, не привлекая к себе внимание. Возлюбленный мой, разве ты не понимаешь, как тяжело женщине без защиты мужчины? Без мужа женщина — словно без брони. Сыну зла не желаю, но он ушёл от нас. Оставил, а это сложно простить. Мне пришлось самой себя оберегать. Нищета стала моим щитом от многих бед, потому-то так тяжело отказываться от неё.
— Понятно, понятно, - говорил он, словно отмахивался от назойливой мухи.— И все же я поражён твоим умом и такими скрытыми талантами. Просто, пока я здесь, мне очень хочется снять с тебя это бремя. Я могу вести дела от своего имени... прошу прощения, я хотел сказать от твоего имени, да от твоего имени, — поправился он.
— Но в этом нет больше нужды.
— Как же так?
— Бернат вернулся. Эти земли по праву принадлежат ему и он обязан взять управление в свои руки. Во время его отсутсвия я была всего лишь управляющей. Хочешь помочь, то сначала поговори с ним, не нужно со мной шептаться за его спиной. Он хозяин этих земель, не я. Отреченный от дел этому человеку не помешают советы от более опытного землевладельца, чем я.
— Хорошо, я непременно с ним поговорю. Но мне любопытно... В твоих книгах есть записи за подписью ex latro. Это явно он. Да? Чем же таким он занимался, что у него столько денег? Откуда он их брал? Как заработал?
— Да! это он присылал их мне. К этим солидорам я не прикасалась, мне было противно даже смотреть на них. Я отправляла его тебе, веря по твоим же заветам, что оно будет в большей безопасности. Так я пыталась отложить приданое для Клитии... Но ей онo больше не нужно. Бедное моё дитя... Она уже никогда не выйдет замуж. Неверится, что моей девочки больше нет.
— Не начинай опять. Не стоит ворошить кости покойной. Твоя дочь мертва, нужно постараться смириться с этим фактом. Поэтому её стоит отпустить, не нужно отравлять свою жизнь призраком. Так о твоём сыне... Здесь написано «разбойник». Неужели и впрямь разбойник? Иили может торговец предатель? Никто не знает, чем он жил за пределами нашей земли.
— Не знаю! Разбойник, торговец, предатель — оставил дом, мать и сестру одних. Как мне его назвать после этого? Хочешь знать, кто он? Да никто и не знает. Даже я не знаю! Никто здесь не ведает о его жизни за пределами этих земель. Разговорами о нём я порчу себе утро. Хочешь что-то узнать — спроси у него! Хотя нет... тебе лучше не интересоваться ни его прошлым, ни настоящим, ни будущим. Он опасен. Прошу тебя остерегайся его, а лучше держись подальше. Видишь, как я страдаю, лишь думая о нём? Прости. Мне стоит уйти пока мы с тобой не разругались из-за него. Пойду лучше распоряжусь насчёт завтрака.
Росанда поспешно покинула комнату и направилась на кухню. Пусть этот коридор и обеденный зал всё ещё внушали ей страх и отвращение, она должна была перебороть себя и показать своим примером, что это всё ещё их дом, а они — семья. Даже если любовь погасла они по-прежнему связаны нерушимыми узами крови.
Спускаясь по лестнице, она на мгновение замерла в коридоре, чтобы при свете дня снова увидеть дверь в комнату Клитии. Дверь была заперта. Внезапный порыв — подойти, распахнуть её, заглянуть внутрь — схлестнулся с леденящим страхом, который приковал её к месту. Росанда резко отвернулась и почти побежала прочь. И лишь спустившись вниз, она смогла, наконец, вдохнуть полной грудью, ощутив странное, щемящее облегчение.
«Почему же мне так легко? Оттого, что сбежала от Теобальдо? Или оттого, что обрела свободу? Нет... Всё проще. Просто понимаю — моя малышка больше не будет страдать в этом жестоком мире. А Теобальдо прав — моя жизнь не окончена. Я всё ещё могу понести от него.
Теобальдо верит в моё чрево. Ведь, когда дочери вырастут они покинут его дом. Любая девица непременно пойдёт под венц, а старший сын не справится с грузом дел. Обременять первенца он не намерен. Значит, я должна родить ему наследника.
Мальчика, который не просто продолжить его дело, но и станет опорой в моей старости. Он будет расти на глазах у Теобальдо, вдали от жестокости, женится на благородной девице... они положат начало новой, праведной ветви рода. Жаль, мои прежние дети не смогли стать достойными людьми... Теперь вся надежда только на моё чрево», — размышляла Росанда спускаясь по ступеням.
На кухне кипела своя жизнь, отдельная от остального дома. Это было царство тепла, запахов и приглушённого гула, где царила простая, честная жизнь. В центре комнаты, вжавшись в каменный пол, находился массивный очаг — подобие кратера вулкана, устьем уходящий в потолочную дымовую трубу, сложенную из грубого камня. В его разинутой пасти с потрескиванием пожирали поленья языки пламени, а над ними, подвешенный на чёрной от копоти цепи, висел медный котёл, изредка плюясь паром. По стенам громоздились грубые полки с глиняными и деревянными мисками, а с потолочной балки, черной от времени, свисали связки сушёных трав, наполняя пространство горьковатым духом полыни, шалфея и чабреца. Здесь не было ни одного лишнего предмета — только суровая, веками отточенная функциональность. Это было единственное место, где вещи не лгали, а запахи не притворялись.
Старая кухарка Эулалия вместе с Амалией оживляли жаром очага вчерашнюю пищу. Воздух, густой от аромата похлёбки и дыма, щипал глаза. Сначала они перешёптывались о вчерашнем дне, но мысли их неизменно сходились у той самой закрытой двери — святыни скорби и ужаса. Та дверь вела в комнату, где свои последние дни провела Клития. Девочку когда-то переместили сюда, поближе к прислуге, чтобы та могла прийти на помощь даже в полночный час. Теперь же никто не решался смотреть в ту сторону. Само пространство, казалось, было пропитано скорбью.
Стоило Амалии вновь коснуться запретной темы, как в кухню вошёл Бернат. Женщины невольно замолчали: присутствие мужчины оборвало нить их беседы. Они переглядывались, сердца их сжимались от тревоги. Взяв кусок вчерашнего пирога, он так же молча удалился. Его появление повисло в воздухе — словно он вторгся в их священное пространство.
И тут в дверном проёме показалась Росанда. Она ступила на кухню и замерла, позволяя знакомой атмосфере обнять её. После прохладных, пропахших скорбью залов здесь было тепло и по-житейски уютно. Тёплый воздух, густой от дыма очага и сладковатого запаха тлеющих яблоневых поленьев, был ей роднее любых благовоний. Она подошла к столу, провела рукой по шершавой поверхности дубовой столешницы, испещрённой зарубками — летописи бесчисленных трапез. Её взгляд скользнул по двум застывшим фигурам, и тревога волной накрыла её с головой. Стараясь скрыть свои эмоции, весело произнесла:
— Вижу, вы и без моих подсказок знаете, что делать. Как же я рада, что у меня есть вы! — голос Росанды прозвучал нарочито бодро.
— На все оставшиеся мне лета, служу вам, — ответила кухарка, и в голосе её послышалась металлическая усталость. — Слух ползет, да змеёй извиваеться, злыми черными языками говориться. Покоя не даёт... Правда ли, что вы собираетесь покинуть дом сей? Ради сего франкского выеброда, дона Теобальдо, что сердце ваше коварно прельстил, в жены позвал, да в свои края увозит?
— Да, слухи не лгут. Собрались венчаться в Марселе, туда мы и отправимся через три дня. Не это ты хотела от меня услышать. По глазам вижу: тревожит тебя не это. Смело говори, не бойся: отвечу честно и любую тайну сохраню.
— Донья Росанда... — заломила Эулалия руки, и голос её стал тих и жалобен. — Присягу давала я ещё матери вашей, в дом их войдя. Вскормила вас, на руках моих растила. Надеялась, достойным человеком в люди вывела. Но одолели меня годы-похитчики, кости мои скрипят, словно сухие сучья... Не одолеть им пути горного. Море-тихоглот в гроб меня обратить может... Не могу я, донья, землю сию покинуть, прах предков ваших здесь лежит. А с вами ехать — сил не станет. Какой же жребий мне уготован?
— Эулалия моя... Как подниму я руку, чтобы оттолкнуть тебя? Оставить одну, будто последнюю ветвь сломать... Отчего же ныне сердце мое разрывается, а решение не приходит? Не хочу я этой разлуки, не переживу ее. Но... должна. Ступай под покров сына моего. В нем твоя надежда. Да не оскудеет рука его на ласку для тебя.
Росанда обняла старую служанку. Слёзы, которые не могли течь, жгли глаза. Дорога прощания всегда горька, но ей нужно было принять свою новую, вынужденную судьбу. Утро принесло ей одну сплошную боль, к которой невозможно приготовиться. Неужели вся жизнь отныне будет таким утренним мраком? Она отказывалась в это верить. Но горький урок был усвоен: иллюзия её власти в собственном доме растаяла, обнажив старую как мир истину — в мире, где правят мужчины, её удел был лишь подчиняться.
Закрыв глаза, Росанда молилась про себя, и слова рождались в ней сами, смешивая горькую правду с отчаянной верой.
"Йа Аллах! Анти 'абадука, ва ана 'абдука..." — прошептали её губы, повторяя знакомую с детства формулу покорности. Но внутри что-то возмутилось. — "О, Аллах! Чем я хуже рабыни, если вновь склоняю голову перед чужой волей? Я готова склонить её перед Тобой, но не перед их земной властью! Сначала надо мной был отец, потом муж. Если и он умрёт — надо мной будет мой же сын. Я должна сохранить достоинство, но преклониться перед ребёнком, которого сама родила... не могу. Не могу принять, чтобы моя честь стала его уделом!"
И снова молитва вырвалась наружу, на языке её предков, став горьким упрёком:
— Рабби, ли-маза хаза? Умра'а лейса лаха хайат! (Господи, зачем это [мне]? У женщины нет своей жизни!)
И тут же, в ужасе от собственной дерзости, она замерла, каясь:
— Прости... мысли мои грешны...
— Я не знаю какие мысли были у тебя, но думаю, что догадываюсь. Ничего Бог простит, дитя моё, — стиснув в объятьях своих Росанду прошептала Эулалия. — В конце, он всех нас пожалеет.
— Фа-инна ма'аль-'усри юсра. Инна ма'аль-'усри юсра» («Воистину, за трудностью — облегчение. Воистину, за трудностью — облегчение»)