Глава 7. Конец разговорам
Посланник Беренгера де Жирона не хотел больше оставаться в этом доме. Он всё время ощущал на себе тяжёлый, невидный взгляд. Выйдя за дверь и оказавшись один в пустом коридоре это чувство только усилилось. Тишина поглотила его, словно оказался в чреве кита. Иско почувствовал, как по спине пробежал холодок, и машинально обернулся. Никого. Внезапно скрипнула дверь. Кто-то тихо закрыл её за собой, и это подтвердило его опасения, что за ним следят. Он уже спускался по лестнице, когда его остановил чей-то голос. Амалия появилась так бесшумно, будто вышла из самой тени стены.
— Господин ожидает в саду. Мне велено сопроводить вас.
Прекратил спускаться, ему оставалась последняя ступень, дабы оказаться ближе к выходу. Слушая голос незнакомки, обернулся. На балюстраде, босая, в простом платье, стоит девушка с распущенными каштановыми волосами. Иско не заметил её в первый раз. Заметил одну странность, он ни как не мог разглядеть лицо девушки. Второй этаж стал похож на пещеру. Темный, замкнутый, возвращаться не хочется.
Опустив голову воин увидел осколок зимнего неба, взирающий прямо в душу.
— Я желал бы переговорить с Бернатом, сыном Готфрида Трусливого.
— Следуйте за мной. Но при нём не стоит так называть его отца, – спокойно констатировала факт Амалия.
Пропустил просьбу мимо ушей. Всё его внимание поглотила девушка, идущая впереди. Её плавная, убаюкивающая походка была опаснее любой засады. Он слишком отвлёкся, наблюдая за покачиванием её бедер, и не заметил, как они вышли в запущенный сад. Сухая ветка яблони цепко царапнула его плащ. Не сбавляя шага, Иско дёрнул плечом — раздался сухой, громкий щелчок. Ветка отломилась.
Амалия обернулась на звук. Губы её сжались в тонкую, неодобрительную полоску.
— Я привела гостя, сайид, — сказала она Бернату, не повышая голоса. — Позовите, если я понадоблюсь.
Собираясь уходить, она на миг задержалась рядом с Иско, так близко, что он ощутил исходящее от неё тепло и горьковатый запах полыни, смешанный с дымом.
— Вам не показалось, — прошептала она так, что слова, казалось, донес до него ветер.
Воин встрепенулся и на мгновение побледнел. Это не укрылось от взгляда Берната. Тот сидел на замшелом камне, натирая тряпицей ножны своего кривого меча. Сжатая, скрюченная злоба понемногу отступала, сменяясь ледяной усталостью.
— Твой дом полон прекрасных женщин, — первым нарушил молчание Иско, отпуская алый плащ. — Хотел бы задержать одну из них для беседы. Только понимаю — каждая здесь кому-нибудь да принадлежит.
«Опять. Говорят, не следя за языком», — промелькнуло у Берната. Он посмотрел на гостя снизу вверх, одним этим взглядом выставив всю меру своего презрения. Иско сделал шаг назад, приняв устойчивую стойку. Рука его непроизвольно легла на эфес меча. Улыбки на лице не было. Лишь поза выдавала его напряженность и недоверчивость к человеку сидящему на расстоянии меча.
— Не будем о женщинах, когда есть дела поважнее, — сказал Иско, мгновенно расслабляясь. — До меня доходили слухи о тебе, Бернат. Говорили, ты знаток специй и мастер исчезать. Я представлял тебя иначе. Когда ты сражался с Беренгером, думал — перед ним простолюдин. Но потом ты даже не скрылся. Именно поэтому Беренгер де Жирона велел тебя разыскать.
— Мне нечего скрывать. У меня есть дом и земля. Здесь я начну всё сначала. Хотя да, — он усмехнулся, — меня и правда можно счесть простолюдином. В последнее время слухов ходит слишком много, не находишь? Значит, хаджиб уже выдвинул войска?
— Выдвинул, — кивнул Иско. — Аль-Мансур не ведёт армию. Он движет стену. Из копий, щитов и человеческой плоти. Можно быть кирпичом в этой стене. Можно быть соломинкой под её подошвой. — Он сделал паузу, впиваясь взглядом в Берната. — Третий вариант — исчезнуть. Но для тебя ... его нет. Ты ведь уже пытался — не вышло? Тебя видели. Запомнили. Особенно после той истории с караваном из Тортосы… и кривым мечом, что говорит на трёх наречиях.
Взгляд его скользнул к фасаду дома, где в окне мелькнула тень Теобальдо.
— Ты много ведаешь для посыльного, — тихо проговорил Бернат. В его голосе зазвучала сталь. Поднявшись на ноги, стал выше прибывшего посланника. Выдохнул, тогда тот продолжил.
— Я узнаю о всех, кто может однажды встать у меня на пути, — холодно отрезал Иско. — Графу Боррелю сейчас нужен любой, кто умеет держать меч. А твои… навыки… на дороге не валяются. В лесу — да. Но сейчас все дороги ведут к стене. Иди с нами. Будет кров, оружие, доля в добыче, если выживешь. Там ты сможешь умереть не на полу в доме чужого торговца, а с мечом в руке. Там, где твоё место.
Бернат молча смотрел на дом. В памяти всплыли ледяной взгляд матери, самодовольная усмешка Теобальдо, гнетущая тишина комнаты Клитии. Его выбор был не между домом и войной. Между двумя видами смерти он выбирал ту, где будет хозяином.
— Платят?
— Платят. Золотом и возможностью. Наш отряд в лесу, в двух лигах отсюда. На рассвете выступаем. Времени не осталось. Мне твой ответ нужен сейчас. Мы договорились? — Уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки.
— Договорились, — Бернат коснулся эфеса своего меча, да кивнул головой. — На рассвете.
— Передам твоё согласие, — Иско проделал тот же жест, развернулся, чтобы уйти, и замер. — И ещё, Бернат… Говорят, Аль-Мансур ведёт в обозе пленных. Не для выкупа. Чтобы освещать дорогу по ночам. Подумай об этом.
Второй раз за день Иско оставил людей в глубокой задумчивости. Он был доволен собой, ведь сделал то, чего не сумел сделать Беренгер. Завербовать такого человека, как Бернат, было делом чести. Но, вспоминая сведения о наёмнике, Иско понял: устранить такого опасно — он убьёт быстрее, чем ты успеешь выхватить меч. Его тень ложится и на тебя, только что ж, на войне и такие нужны. Приняв золото от Теобальдо, жизнь юнца перестала иметь хоть какую-то значимость. Перед ним цель, и он сделает всё возможное, дабы насладиться последующим богатством. Главное — успеть унести ноги до прихода войск Аль-Мансура.
Снова сев на холодный камень, Бернат погрузился в оцепенение. Прислушивался. Сначала к миру: птичка вспорхнула с ветки, слуги сновали во дворе, создавая гул из голосов и топота ног, мышь шмыгнула под ноги, убоявшись сурового звука. После к себе. Внутренняя пустота превратилась в чёрную дыру, поглащающую эмоции. Когда-то его учили отключать чувства ради цели. И теперь, спустя годы, он впервые захотел ощутить хоть что-то — но душа не откликалась. Даже имя Аль-Мансура не будило в ней страха. Желудок урчал и сводил спазмами, требуя пищи, как мученик.
Подняв голову, Бернат увидел слуг, сновавших с тюками и сундуками. Это навело на мысли: «Значит, Теобальдо тоже знает об опасности, — промелькнуло у него. — Значит ли это, что отъезд состоится куда быстрее или у него всё по расписанию? Нет, так больше не могу. Нужно заглянуть на кухню к старой Эулалии, может, она найдёт чем утолить мой голод. Раз нельзя появляться на глазах матушки, это не означает, что в доме мне нет места».
Поднявшись с камня и отряхнув штаны, пошёл к дому. Слуги и нанятые Теобальдом люди складывали вещи под навесом. Завтра начнётся погрузка, многое оставят. Надежда когда-нибудь вернуться сюда таяла с каждым шагом. Бернат не хотел в это верить, но здесь его больше никто не ждал.
— Опять зовёт проклятая дорога. Когда же смогу жить без её зова? — не сумел сдержать вопрос, рвущийся наружу. С этими словами он вошел на кухню, где его встречала Эулалия.
— Пожаловал, милый, — спокойно сказала Эулалия, поворачиваясь к вошедшему.
В руках она держала миску с дымящейся ячменной кашей. Аромат тимьяна и фиников пропитал воздух.
— Садись, поешь пока горячее. Ты один целый день как волк голодный. Вижу, и ты собрался покинуть этот дом. Не мудрено — рано или поздно пришлось бы. Эх, а я уж стара стала, чувствую, мой конец не за горами.
— Зачем вы так говорите? — спросил Бернат, усаживаясь на стул.
— А как же? Сам ищешь покоя, жизнью своей вздумал распоряжаться. Думаешь, такой старухе, как я, этого не хочется? Ошибаешься. Аллах уже бросил тебе верёвку, а ты всё руки кусаешь, будто она гадюка. Метаешься, и душе своей покоя не даёшь.
Пока слова слетали с языка старой кухарки, её руки сами раскладывали на столе остатки вчерашней трапезы: сыр, свежий творог, кувшин вина из погреба, сушёные фрукты. На этом столе было всё для утоления голода не только физически, но и запомнить, как выглядит домашняя еда. Бернат набросился на яства, забыв о приличиях. Живот жаждал этого пира, душа — хоть такого отдыха. Но он не смог промолчать.
— Эти метания однажды спасли мне жизнь. И напомню — по отцу мне следует поклоняться кресту.
— А разве поклонение символу — не проявление веры? — парировала старуха.
— Такие беседы — для сановников или монахов.
— Они-то никогда толком не объяснят, почему их бог лучше Аллаха. А мы слушать не можем, а суть-то одна. Стара, как мир. Или как я. — Она засмеялась.
— Значит, если у каждого свой символ… Есть он и у меня? — такое течение мысли ему понравилось.
— Меч твой. В него ты веришь, ибо не раз жизнь тебе спас. Вот он и есть символ твой. Чем от креста отличается? Да ничем.
Бернат сжал рукоять. Сталь обожгла холодом.
— Понимаю, не веришь пока старухе, ибо не задумывался. Но уж больно хочется мне тебе наставление дать.
— И какое же?
Эулалия отложила ложку и серьёзно посмотрела на юношу. Сердце юноши почему-то забилось быстрее.
— Ты уже в него веришь. Так открой сердце его воле. Позволь ему вести тебя — и увидишь, как в самой бесплодной пустыне найдёшь источник. Даже если рука твоя будет поднимать этот меч, пусть ведёт её не злоба, а та самая воля. Тогда и дыра внутри зарастёт.
Дверь кухни распахнулась. Перед сотрапезниками предстала разгневанная Росанда. Заметив Берната напротив Эулалии, гнев вырвался наружу: глаза сузились, губы скривились, кулаки сжались — ногти впились в ладони. Эулалия продолжала есть, не поднимая глаз.
— Разве я не запретила тебе появляться передо мной? — вопрос прозвучал столь глупо, что Росанда не получила ответа. — Как ты смеешь так себя вести? Чуть не убил моего мужа! Опозорил нас перед послаником самого графа. Я только начала свободно дышать, после стольких лет! И ты являешься, как призрак, чтобы всё отравить. Ты всегда всё портил. Своим рождением, своим существованием! Пойми здесь нет места для тебя!
— Пришёл поесть, — спокойно сказал Бернат откладывая ложку в сторону. — Матушка ваши слова меня удивляют. Разве вас не переполняет радость, от того что он всё ещё жив? — рука потянулась за ножны, ему хоть как-то требовалось охладить свой рассудок.
— Это тебя не оправдывает! — закричала Росанда.
— Прощу, не ругайтесь, — вмешалась Эулалия. Выпив стакан молока, продолжила. — Мать и сын не должны враждовать друг с другом.
Звук поставленного стакана был слишком оглушительным, как неожиданный хлопок. Это могло поставить точку в разговоре, но не с ними двумя. Накопленные обиды решили излиться на каменный пол кухни.
— Так ты на его стороне, предательница!
— Сейчас, в гневе, твои слова ранят. Не нужно бросаться оскорблениями, ведь дорогой тебе человек станет первым кто кинет в тебя камень. Посиди, поешь, собери мысли в кучу, может ум с совестью проснутся у тебя.
Произнося свою речь Эулалия встала из-за стола и подошла к Росанде. Взяла её за руку, словно маленькую потерянную девочку привела за стол. Гнев не позволил женщине сесть рядом с сыном, тогда кухарка указала на свободное место на лавке возле себя. Тихонько подталкивая они вместе сели за стол. Вытянув свою морщинистую руку дотянулась до посуды со вчерашней рыбой. Поставила к своей госпоже. Росанда сначала не хотела есть, но отломив небольшой кусочек хлеба присоединилась к их трапезе. Сначала стояла тишина, Эулалия решила её нарушить.
— Ешьте, дети... кушайте. Голод не разбирает, кто прав, кто виноват. Каждого из вас ждёт впереди трудная дорога — набирайтесь сил.
— Опять сбегаешь? — спросила Росанда, поднимая взгляд на сына.
— Буду служить графу. Это мой долг, — не отрываясь от еды проговорил Бернат.
— Долг? — брови Росанды поднялись вверх. — В прошлом долг перед нами тебя не остановил. — отрезав небольшой кусочек от рыбы, она положила себе в рот. Прожевав продолжила. — Бегство — отцовская кровь. Ужасное наследство он оставил собственному сыну.
— Не стоит упоминать отца! — холодные нотки в голосе юноши не укрылись ни от кого. — Решение принял без ваших интриг. Грядёт война. Если не встану на защиту Барселоны, то кто это сделает вместо меня? Хочу умереть как и полагается воину. с мечом в руке.
— Неужели хаджиб Хашим не хочет мира? — Эулалия удивилась, её глаза расширились, рот открылся.
— Нет. Действовать решил Аль-Мансур, потому что граф Боррель больше симпатизирует христианским королям, чем эмирам.
— Потому что они одной веры.
— Вера здесь ни при чем. Он не хочет расставаться со своим золотом, а значит, очень глуп.
— Войны всё равно не избежать, вряд ли франки пришлют помощь. У них и без этого разлад.
После этой фразы женщины посмотрели на юного мужчину с подозрением. Росанда понимала, что чем дальше ведеться разговор, тем быстрее подходят к пропасти. Есть она уже не могла и просто ковыряла вилкой в своей тарелке. Эулалия видела состояние женщины и могла лишь вздыхать и мотать головой. Сейчас не понимала половины речей господ.
— Даже если и так, то пострадают всё. Ведь войну придумали мужчины из-за своей гордости и жажды власти. Слухов ходит много, зато всегда можно найти одного или пару человек, кто их либо опровергнет, либо подтвердит. Этих неверных давно следовало наказать. Варвары! Даже мой сын стал одним из них! Потому его место там, где гибнут люди.
— Говорите интересные вещи. Моё прошлое — тень, от которой вы сами отвернулись. Так что не вам теперь её разглядывать. Но причислять меня к ним.
Бернат рассмеялся, его смех прокатился по кухне, обливая холодной водой сотрапезников.
– Сам решил сбежать, а теперь я виновата, – стукнула по столу Росанда.
– Вы оба, прекратите! Ваши слова терзают душу, как стая ворон над трупом. – Сначала смотрела на Берната, после повернулась к сидящей рядом Росанде. – Росанда, дитя, я знаю тебя уже много лет, откуда в тебе столько ненависти? Ведь под твоей крышей живёт чужая кровь, чужая вера.
— И что? Амалия живёт благодаря своему служению. Столько времени прошло с её появления в доме, что стала мне дочерью. Поэтому закрываю глаза на многое. А вот он, другое дело. Отказавшись от своего имени, бросил нас. Сколько слухов до меня доходило о том, что творит мой сын. Как после этого мне смотреть в глаза нашим добрым соседям?
— Верить слухам, не проверяя их. Вы всё больше удивляете. Мне тоже многое известно. Вы так крепко держитесь за свою веру, как за спасательную верёвку. Только вы висите не над пропастью, а стоите на земле. Вижу. Она не даёт вам покоя, который так стремились отыскать во время своего брака с моим отцом. Думаете, мне неизвестны ваши мотивы? Стоит мне покинуть дом, и преград для вступления в брак у вас уже не будет. Называя торговца своим мужем, идёте против законов! Вам нужна полная свобода, не так ли? Отправляя меня на войну, хотите уничтожить, как когда-то уничтожили отца? Побойтесь бога, которого так чтите, у вас умерла дочь, хотите лишиться ещё и сына?
— Как ты смеешь, сын мой, так говорить со мной? Думаешь, только ты по ней тоскуешь? Почему видишь только себя, свои переживания? Думаешь я не испытываю такого же? Твоя сестра умерла, ты прав, но я стараюсь жить дальше, потому что люблю жить и хочу жить! А ты?
— Благодаря вашей любви, мне сама мысль о жизни противна. Но другого я просто не умею. А вы так цепляетесь за законы, когда они вам выгодны. Но закон, который велел бы вам быть доброй матерью, вы отбросили первой. Вы подчиняетесь не воле Аллаха, а своей гордыне.
— Зато она у меня хотя бы есть! — вскочила со скамьи подошла к Бернату, от этого он сильнее сжал ножны. — Клития была моей звёздочкой, моей! Потому потеряв её я во тьме, мне хочется жить дальше и быть счастливой. Разве не заслужила этого?
Бернат ответил не сразу. Смотрел на мать, готовую расплакаться от любого дальнейшего его слова. Впервые за долгое время видит эти прекрасные глаза, полные печали. Раньше она смотрела на него только с ненавистью, а сейчас в ней увидел незнакомую женщину, которая никогда и не была ему матерью.
— Заслужили. — Сделав вдох, продолжил. — Но не за счёт моего уничтожения. Вы отказывались видеть меня живым. Теперь будете не видеть меня вовсе. Безмерно рад, что принял решение без ваших интриг. Лучше война, чем жить с вами под одной крышей. Желаю вам счастья, родите ребёнка и забудьте наконец-то обо мне. На рассвете меня уже не будет здесь, потому прошу оставить дом — мне. Это всё, что осталось от отца и... от Клитии. Всё! Рассветайте счастливо, матушка.
— Клития хотела бы, чтобы вы помирились, — предприняла ещё одну попытку Эулалия.
Закатив глаза, Бернат обошел мать и положил на стол серебряную монету, остановился. Эулалия взяла её в руку и приподнесла к глазам. За этими действиями он наблюдал, пока в складках пояса его монета не исчезла. Кухарка улыбнулась юноше. Отошёл от стола и замер у двери, сам не понимая, от чего остановился. Посмотрев на мать понял, их отношениям пришел конец. Росанда или по-другому Хадиджа — женщина, которая подарила жизнь и вдохнула ненависть к собственной крови, ту, что сейчас бурлила в теле. Настоящее имя обжигало язык, какая насмешка: носить имя первой мусульманки и быть духовной нищенкой. Уверять в своей набожности, да ждать момента её сменить ради своего возлюбленного. Мать, в чьих глазах он навсегда остался заложником её несчастливого прошлого. Поклонившись Эулалии, удалился из кухни через заднюю дверь во двор. Понимал, насколько сильно ненавидит мать за все сказанные слова, только понимал: она женщина, потерявшая голову от возможности оказаться в безопасности. «И всё же это её не оправдывает», — промелькнуло в голове у юноши.
Закрыв дверь, услышал:
— Зря ты так с сыном, — на выдохе произнесла Эулалия.
— Он сам выбрал свой путь. Пять лет назад мог стать мне примерным сыном. А что сделал он? — Росанда набрала в лёгкие побольше воздуха, — правильно, решил сбежать! И сейчас тоже самое. Сколько прошло времени с его приезда? Очень мало, а ведь приехал как знамение её смерти. Мне остаёться винить лишь его. Это не воля Аллаха, а злой рок преследуемый Берната!
— Зря так говоришь. Твои глаза слепы. В нём твоей крови больше, чем Готфрида. Разбрасываешься словами, но хоть раз ты смотрела на него глазами матери?
— Не смей так со мной разговаривать! Помни о своём месте! — прокричав обидные слова, Росанда выбежала из кухни в другую дверь.
Упрёк старушки достиг цели. «Даже бедной Эулалии досталось. Неужели эта женщина не может успокоиться?» — проговорив про себя эти слова, он направился выискивать хоть какого-то слугу. Сумерки опускались на землю, покрывая её мглой. В это время никто не работал. Слуги разбрелись по своим домам, наняты Теобальдом люди вернуться лишь завтра дабы продолжить свою работу. Один человек был возле кучи вещей, он осматривал всё ли на месте. Когда решил пойти в дом, то остановился возле Берната.
— Вам что-то нужно, госпадин? — спросил слуга.
— Мне нужно, чтобы ты приготовил мне лошадь, — сухо проговорил Бернат.
— Вашу лошадь, госпадин? — переспросил удивлённо слуга. — Того, вороного мерина?
— Да. На рассвете покину дом, поэтому мне нужна лошадь.
— Господин, неужели вновь оставляете нас? — воскликнул слуга, уставившись на Берната.
— Обязан графу военной службой. Нужно выплатить этот долг.
— Значит, нам не нужно волноваться за вас?
— За меня нет. А вам нужно. Слушай. Когда госпожа уедет, беги исобери всех, кого сможешь — уговори бежать. На востоке уже собирается буря, против которой эти стены — солома. Иди на север, в горы. Запомнил?
— Запомнил госпадин. Только кто мне не поверит?
— Как знаешь, только люди знающие пойдут за тобой.
— Господь защити всех нас, — ознаменовав себя крестным знамением, слуга ушёл в конюшню.
Оставшись в одиночестве во дворе он поднял голову к небу. С запада плыли чёрные тучи, они закрывали звёзды. Светлые девы немигающе смготрели на человека в низу и на орду, что надвигалась прямо на них. Одни гасли от встречи, другие же продолжали светить. Душа рвалась ввысь, к несуществующему покою, который он отчаялся найти на земле. Прохладный ветерок трепал его рубаху, кое-где прилипшую к телу и ставшей второй кожей. Идя по мощенному двору вспоминал игры с Клитией, тогда она была живой. Была с ним за одно, была за него. Во всех распрях с матерью она непременно вставала на сторону брата. Любовь сестры делала из него человека спокойного и рассудительного. Теперь же понимал, больше никто не способен сдерживать его тьму.
"Мать права, отправляя меня на войну, она делает благородное дело. Избавляется от чудовища".
Дойдя до колодца, он положил ножны на каменную кладку. Целый день он носится с ним, словно с младенцем, которого нельзя оставить без присмотра. Когда-то такое уже происходило с ним. Это был первый меч подаренный отцом, его он тоже носил везде и всем хвастался какой отец щедрый. Клития напротив злилась и плакала когда видела столь грозное оружие. Теперь это просто воспоминания, запертые в черном сердце юноши. Взяв ведро он зачерпнул воду из колодца. Поставил рядом со своими вещами, руками зачерпнул и помыл подмышки, да шею. После остатки выплеснул на себя. Холод помог взбодриться. Успокоить мысли. Отряхнувшись как старый пёс, забрал свои пожитки — двинулся к дому.
Уже возле величественного строения прошлого остановился. Грустью наполнилось сердце, терзая душу. Хадиджа бинт Халид. Мать. Он редко думал о ней под этим именем, данным ей при рождении в Кордове. Другой мир, в который она не пустила собственного сына. Хадиджа — имя праведницы, опоры, той, что даёт жизнь и веру. А Росанда, имя, которым она обернула себя здесь, в землях отца, было как маска — красивой, холодной и ничего не значащей. Она не была ни той, ни другой. Она была пустотой, чёрной дырой, которая поглотила сначала его отца, потом сестру, а теперь пыталась поглотить и его, выплюнув в горнило войны. "Хадиджа", — мысленно выдохнул он, прощаясь не с матерью, а с той иллюзией, которой у него никогда и не было.
"Жаль, ты так и нераскрыла мне свои секреты. А ведь я даже не знаю живы ли ещё твои родители? Знают ли они о трагедии случившейся в стенах этого дома? Знают ли обо мне? Или считают свою дочь умершей? Может хотя бы они приняли меня за своего", — мысли, сплетавшиеся в тугой комок, не давали спокойно вздохнуть много лет. Сейчас, когда смерть дышит в затылок, Бернату хотелось хоть как-то ощутить свою привязанность к роду. Жажда человеческого тепла стала острой, почти физической. От неё по телу пробежала дрожь, и уже настоящий холод ночи впился в мокрую кожу.
Войдя в свою комнату, кинул меч и рубашку на пол. Сам же завалился на кровать. Когда ещё удасться поспать с таким комфортом? Сколько он лежал на кровати он не знал, но чувство чего-то страшного и неминуемого подняло его с постели. Темнота в комнате была непроницаемой. Вытяни руку — и не увидишь собственных пальцев. В такой кромешной обстановке ему пришлось искать меч на полу. Нашарив рукой, поднял вытащив чуть-чуть лезвие. Мышцы напряглись ощущая невидимую опасность, словно хищник замер готовясь к прыжку. За окном кто-то поскрёб, после надрывный голос совы взорвал комнату. На это пришлось отвлечься, ведь звук таинственным образом увеличивался. В ночи он растаял так же как и появился. Крылья задели ставни. Пока Бернат отвлекался этого мгновения хватило ночному гостю, чтобы проникнуть в комнату.
Ощутив спиной чужое присутствие стал медленно разворачиваться, вытаскивая меч. Развернувшись встретился с зелёными глазами Амалии. Приложив силу, дабы остановить свою руку, сумел за короткое время удивиться её появлению у себя в столь поздний час. Масляная лампа в руке девушки отбрасывала причудливые плящущие тени. Они соединялись в монстров, готовые сойти со стены и сожрать смотрщих на них людей.
Бернат стал расматривать девушку потревожившую его покой. Амалия стояла уставившись в пол, одна рука держущую масляную лампу дрожала, вторая рука сжимала сорочку. Белая закрывающая коление, вышитый орнамент переплетается с виноградной лозой. Волосы распущены, на этот раз они ничем не были украшены. Вместе с ней в комнату ворвался свежий воздух и запах полевых цветов.
— Зачем ты пришла? — спросил Бернат, а голос таил в себе любопытство и страх.
Сев обратно на кровать, меч сунул под подушку. Сурово посмотрел на того, кому хватило совести потревожить его посреди ночи. Он не когда не понимал, что может сподвигнуть её на такой шаг, особенно появиться перд ним опять в образе жрицы забытых богов. Но легенды меркнут перед ральностью, ведь никакая легенда не пахла так — полынью, потом и свежей землёй, не дышала так прерывисто. Взяв за руку, потянул призывая сесть рядом с собой. Амалия послушно села, стоило ей выдохнуть как опять подскачила. Поставив лампу к графину с водой, села обратно.
— Сайид... завтра вы покинете этот дом, эти земли... и нас. — Голос её был тих, но не дрожал. В нём звучала та же твёрдость, с какой она толкла в ступе травы. — Я пришла не для слёз. И не для утех.
Она подняла на него взгляд. В этих зелёных глазах, подёрнутых бликами пламени, горело не желание, а решимость. Руки не могли найти покоя, пальцы теребили сорочку. Бернат вздохнул.
— Нет. Разве можно так осквернять память? — тихо проговорил Бернат, словно опасался, что кто-то может их услышать. Накрыл её руки своей, она подняла голову, он посмотрел ей в глаза, — И трёх дней не прошло с её смерти. Не нужно.
Когда решился сказать, он уже не понимал почему Амалия пришла к нему. Девушка явно потерялась в своих мыслях, в своих иллюзиях. Понимая к чему может всё привести, ему хотелось ортговорить её от такого шага. Заходя в болото, нельзя уповать на чудо.
— Клития любила вас. Больше всего на свете. Её душа ещё не улетела далеко. — Амалия положила руку себе на грудь, там, где билось сердце. — Я носила её на руках, пела ей колыбельные нашей земли, той, что была здесь до крестов и минаретов. Я могу... я должна передать это вам. Частицу этой любви. Частицу этого дома. Чтобы вы помнили какого быть человеком, которого любят.
Пауза затягивалась. Воздух в комнате наэлектризовался. Тени перестали плесать, пламя горело ровно и спокойно. Этого нельзя было сказать про Берната. Прежде он видел в ней служанку, потом — странную девушку со взглядом колдуньи. Теперь перед ним была хранительница. Последний страж очага, который сам вот-вот погаснет.
" Разве она может так распоряжаться своим телом? Пришла сюда ко мне и просить о таком. И всё же сколько цветов сорвал, от чего же мне страшно"? — размышлял Бернат, пока Амалия ждала его ответа.
— Поэтому хочешь сделать меня своим обременением? — хрипло спросил он.
— Нет. — Она отрицательно мотнула головой, и волосы, пахнущие дымом и полынью, окутали её лицо. — Я хочу дать вам память. Не ту, режущую изнутри, как стекло. А согревающую, как этот свет. — Она указала на лампу. — Чтобы было за что держаться.
Она говорила так, будто произносила заклинание. И для неё, воспитанной в старых поверьях, так оно и было.
— Это единственное, что я могу дать. Не золото, не молитвы. Себя. Как сосуд. Как мост между тем, что было, и тем, что будет. Примите мой дар. Позвольте вас согреть.
— Ты не понимаешь, что делаешь. Ты... зажигаешь свет в пороховом погребе. Я могу тебя... — слова дались с трудом, говорил сдавлено еле слышно.
— Не «можешь». «Хочешь». И в этом разница. Я не боюсь твоего огня, Бернат. Я жажду его, дай мне им наслодиться — хотя бы до утра. — Амалия перебила Бернатеё слова звучали отчаянной мольбой.
Время стало тягучим, словно смола. Видел всё замедленно, как девушка медленно поднимается с кровати, встаёт рядом с ним. Расшнуровывает свою сорочку. Ткани больше не за что было держаться из-за чего медлоено ниспадает к ногами девушки. Амалия застыла, давая увидеть всю себя. Своё молодое поджарое тело, от долгой службы госпоже Росанде. В Бернате всё всколыхнулось. Весь сегодняшний холод, вся ярость и пустота внезапно сжались в тугой, раскалённый комок ниже живота. Это был не голод, не желание — это был глухой рёв крови, требовавший ответа на её вызов. Сглотнул, в горле образовалась пустыня. Он чувствовал, привычный контроль уходит, также просачивается вода сквозь пальцы. Перешагнув через одеяние, обвила руками шею Берната из-за чего он сглотнул. Мимолётная улыбка скользнула по губам девушки перед поцелуем. Правда ъотела подарить ему тепло, о котором мечтал весь сегодняшний вечер.
"Слишком притягательна. Как же мне хочется воспользоваться этим шансом. Сама пришла ко мне. Разве стоит её прогнать?" — мысль вспыхнувшая, озарила всё животное в нём.
— Прощу тебя, — отстраняясь от юноши начала говорить Амалия, — дай мне почувствовать себя живой. не служанкой, а женщиной.
Слова, воспломенили душу. «Она предлагает не тело, а талисман», — пронеслось в голове у Берната. «И сотворяет его из плоти, веры и тоски по мёртвой девочке. Сумасшествие. Но в этом сумасшествии больше чести, чем во всей лицемерной мудрости этого дома». Бернат больше не мог ждать.
— Будет больно, — наконец выдохнул он, и это было не предупреждение, а признание. Признание того, что он уже принял решение. Что этот «талисман» может ранить больше любого клинка.
— Вытерплю. Ведь всякая жизнь начинается с боли, — ответила Амалия, и в уголках её губ дрогнуло подобие улыбки. — Я не прошу лёгких путей. Я прошу... быть значимой. Хотя бы на эту одну ночь.
— Хорошо, будь по твоему.
Бернат понял, что теперь его очередь. Если это договор — он должен быть честным. Поднявшись с кровати стянул с себя сапоги, посмотрел на неё. Её взгляд не изменился. Не говоря ни слова медленно, почти церемониально расстегнул пряжку на поясе, дал грубым штанам сползти на пол. Холодный ночной воздух обжёг кожу, покрытую старыми шрамами и свежими синяками. Он стоял перед ней — не как воин, а как обнажённая проблема, которую она сама вызвалась решить.
— Вот он, твой дар, — хрипло проговорил он, расправив плечи. — И тот, кто его получит. Не жалей потом.
Амалия не отвела глаз. Её взгляд скользнул по линии плеч, по извивам шрамов на боку, задержался на сведённых от напряжения мышцах живота. В её зелёных глазах не было ни страха, ни восторга — было изучение. Как будто она читала карту его битв, написанную на плоти.
— Я вижу не дар, — тихо сказала она. — Я визу человека. И принимаю его.
И тогда он сделал шаг вперёд. Раз уж она сама предложила себя — он воспользуется этим шансом. Аккуратно уложил её, решив запечатать договор поцелуем.
Поцелуй был не лаской, а захватом. Его руки сжимали её не для нежности — чтобы ощутить хрупкость жизни, так дерзко бросившей вызов его небытию. Он ждал, что коснётся холодного мрамора жертвенного алтаря. Но кожа под его ладонями оказалась обжигающе тёплой, живой, пульсирующей. Этот простой, животный факт — тепло другого человека — поразил его сильнее любого экстаза.
Он вёл себя как зверь, выпущенный из клетки, и обрушился на неё всей тяжестью своего одиночества и ярости, ожидая, что она отпрянет в ужасе. Но она не отпрянула. Её пальцы впились в его спину, не отталкивая, а принимая. Её шёпот на древнем наречии был похож на заговор, начитываемый над бушующей стихией. Он вошёл в её свет, как входят в горящий дом, — чтобы спастись от окружающего мрака, рискуя самому сгореть.
Амалия не тушила разгоревшийся между ними пожар — она направляла его, становясь для него единственным берегом в этом потопе. Стала сосудом, в который он изливал всю свою отравленную тьму. И сосуд этот не треснул — он превратил тьму в нечто иное: в густую, почти чёрную тишину, где наконец смолкли все голоса, кроме шума их крови.
И когда пламя лампы отбросило на стену одну-единственную, слившуюся тень, Бернат понял: точка невозврата пройдена. Её дар достиг цели.
Серый свет зари несмело пробивался в комнату, размывая тени. Лампа давно потухла.
Бернат лежал на спине, чувствуя на плече лёгкий вес головы Амалии. Её дыхание было ровным, но он знал — она не спит.
— Мне пора, — тихо сказал он, не глядя на неё.
Она не ответила, лишь прижалась губами к его плечу — сухим, быстрым, прощальным поцелуем. Жест был больше похож на печать, чем на ласку.
Потом она беззвучно поднялась, подобрала с пола свою белую сорочку. Одевалась она спиной к нему, и в её движениях не было ни стыда, ни кокетства, только та же сосредоточенная точность, с какой она выполняла любой свой долг.
Бернат встал, начал собирать свои вещи. Молчание между ними было не неловким, а исчерпывающим. Всё, что можно было сказать или отдать, уже случилось.
У двери он обернулся. Амалия стояла посреди комнаты, уже полностью одетая, снова — служанка. Только в её глазах светилось что-то новое, твёрдое и печальное.
— Ты не придёшь проводить меня, — сказал он. Это был не вопрос, а констатация.
— Нет, — тихо ответила она. — Я проводила тебя сегодня ночью. Дальше твоя дорога принадлежит только тебе. И твоим богам.
Он кивнул. Это было правильно.
— Ты была правой. Лампой. Даже в самом тёмном углу... она не даёт тьме сомкнуться окончательно.
— И что ты увидел в своём углу, когда свет упал?
— Что я не пустота. Что во мне ещё что-то есть. Даже если это что-то — зверь. Спасибо, что не убежала от него.
Амалия сделала едва заметное движение головой, будто отгоняя благодарность. Её дар был безвозмездным, иначе это был бы не дар.
— Возвращайся, — вдруг вырвалось у неё, и в голосе впервые дрогнула трещина. — Возвращайся живым. Не для меня. Для неё. Чтобы память о ней... не осталась совсем бездомной.
Бернат сжал рукоять меча так, что костяшки пальцев побелели. Он ничего не пообещал. Не мог.
— Прощай, Амалия.
— Да хранят тебя духи этой земли, Бернат, сын Готфрида.
Он вышел, не оглядываясь. Амалия не смотрела ему вслед. Она повернулась к окну, где медленно серел рассвет, и положила руку на подоконник — на холодный камень дома, который теперь оставался на её попечении. За стеклом открывался вид на дорогу, где всадники уже растворялись в утреннем тумане, а на востоке, за горами, медленно клубилась жёлтая пыль — первое дыхание приближающейся войны.