Глава 10
Игра в откровения.
Эрика.
Чёрная карета с гербом Д'Арманц - двуглавая сова с распростёртыми крыльями - катилась по ухабистой дороге, её колёса вздымали тучи пыли, а кованые оси скрипели, словно старый дом, не желающий отпускать своих обитателей. Внутри - тёмный бархат, потёртый временем, но всё ещё роскошный, и запах кожи, смешанный с дымом отцовской сигары.
Эрика сидела напротив отца, её пальцы сжимали складки платья - тёмно-зелёного, как лес в пасмурный день, расшитого серебряными нитями.
За окном проплывали поля, пожелтевшие от осени, редкие дубы, склонившиеся под тяжестью лет, и далёкие холмы, окутанные сизой дымкой.
И чем дальше они удалялись от поместья, тем легче становилось дышать.
Безумие, что клубилось в её голове, словно ядовитый туман, постепенно рассеивалось. Боль, что раскалывала виски, стихала.
Она закрыла глаза, вдыхая свежий воздух, пропитанный запахом скошенной травы и дождя.
«Как давно я не выезжала за ворота.»
Эрика. - Голос Реми разорвал тишину, глухой, но не резкий.
Дочь покорно встретила его взгляд.
Будь вежлива, - он сделал затяжку сигарой, дым клубился в воздухе, как призраки прошлого. - Веди себя, как подобает наследнице Д'Арманц.
Она кивнула, не отвечая.
Я горжусь тобой, - он неожиданно добавил, - Спасибо , что ты приняла это решение.
«Решение?»
Эрика чуть усмехнулась.
«Какое решение? Вы просто поставили меня перед фактом.»
Но вслух она сказала лишь:
Всё будет идеально.
«Он ещё не знает о письме. Интересно, как он отреагирует, когда сегодня - возможно, сразу по прибытии - Ален объявит, что мы будем жить в моём поместье?
Будет ли он всё ещё гордиться мной? Или его лицо исказит та же ярость, что и тогда, когда я в детстве отказалась учить немецкий?»
Она сжала губы, глядя в окно.
« А может, он уже знает. Может, они уже договорились. Может, это всё лишь спектакль.»
Но воздух за окном был слишком свеж, а пейзажи - слишком прекрасны, чтобы думать об этом.
Она чувствовала себя птицей, которую впервые выпустили из клетки.
«Да, я бывала на улице. Но в последние годы не выходила за стены поместья. Лишь редкие прогулки по парку. Лишь моя оранжерея - тайное убежище, где никто не мог найти меня. А теперь - дорога, свобода - пусть и иллюзорна.»
Реми, облаченный в сюртук цвета темного неба, откинулся в кресле, и его взгляд, подобный блуждающему огоньку, скользнул по резному потолку.
Любовь, Эрика, подобна собору, возводится не сразу, а камень за камнем. Неужели ты думаешь, что я полюбил твою мать с первого взгляда? Нет, дитя мое, я полюбил ее мгновение спустя, секунду, озаренную светом ее души... но осознание этого пришло ко мне только через пару лет. - Уголок его губ дрогнул в слабой, печальной улыбке, а в глазах отразилась тень давно ушедшей возлюбленной. - Она была как роза, выросшая в тени склепа, прекрасная и завораживающая.
Его голос, хриплый и приглушенный, вновь обрел твердость.
Эрика, этот союз не просто брак. Это сплетение двух древних родов, альянс, который возвысит нас до невиданных высот. Власть, которую мы обретем, затмит даже самые смелые мечты. И все это ради тебя, моя дорогая. Я искал для тебя лучшую партию, союз, который обеспечит тебе будущее, достойное твоего имени.
Эрика, сидя напротив, чувствовала, как в ее душе разгорается буря противоречий.
Слова отца звучали разумно, логично, но сердце её, воспитанное на страницах романов, жаждало иного.
«Любовь...» - прошептала она про себя, вспоминая трагические истории героинь, отдавших жизнь за право любить. Отец прав, но разве ей удастся построить счастье на холодном расчете?
Долгая дорога тянулась бесконечной нитью, сотканной из сумрака и молчания.
И вот, когда полумрак окончательно поглотили день, они подъехали к особняку.
Карета замедлила ход.
Эрика выглянула в окно.
Особняк Биамонтов возвышался перед ними, мрачный, как крепость, его остроконечные башни упирались в потемневшее небо, а окна, освещённые изнутри, глядели на неё, как глаза, искавшие слабые места. За ним расстилалась широкая аллея, обрамленная статуями
- ангелы с пустыми глазницами, обнажённые нимфы, застывшие в вечном танце, и воины с мечами, направленными друг на друга.
Сумерки окрасили всё в сизые тона, и ветер, как нож, рвал края её платья, когда она вышла из кареты.
На ступенях стояла вся семья
Биамонтов - выстроившись, словно для парадного портрета.
Но её взгляд тут же нашёл Алена.
Он стоял чуть в стороне, его поза была напряжённой, а лицо - изменившимся.
«Где его насмешливый взгляд? Где та язвительная улыбка, что так раздражала?»
Теперь он выглядел поникшим, почти уставшим. Его чёрное пальто сидело на нём идеально, но казалось, будто оно давит ему на плечи. Глаза, обычно такие яркие, были потухшими, а губы - сжатыми в тонкую линию.
«Что случилось с вами, месье?»
Отец - генерал в отставке, высокий с прямым станом, как у дуба, и холодными, как речной лед, глазами. Его усы были подкручены, а пальцы, покрытые шрамами, сжимали трость с серебряным наконечником.
Мать Алена - женщина лет пятидесяти, с лицом из слоновой кости, и холодными голубыми глазами, которые, казалось, видели всё и пронзали Эрику насквозь. Волосы, седые вперемешку с тёмными, были собраны в тугой узел. А на лице неясная ухмылка.
Дворецкий - высокий, сухопарый, с лицом, высеченным из камня.
Рядом - две служанки, в одинаковых тёмных платьях, с опущенными глазами, как испуганные овцы.
Реми шагнул вперёд, его движения были чёткими, как у солдата.
Он пожал руку генералу, кивнул
Алену, а затем, с лёгким наклоном головы, поднёс к губам руку мадам Биамонт.
Мы рады вашему визиту, - произнесла та, голос её был мелодичным, но лишённым тепла. - Надеюсь, дорога вас не утомила ?
Эрика чуть приподняла подбородок.
Нет, мадам. Мы прекрасно себя чувствуем.
«Ложь. Но кто здесь вообще говорит правду?»
Мадам Адель - стояла, закутанная в соболиные меха, несмотря на тепло, на её лице не было и намека на румянец.
Отец Алена, слегка покашлял в ладонь, украшенную массивным фамильным перстнем. Взгляд его скользнул в сторону сына - намёк, прозрачный, как хрусталь. Звук был тихим, но Ален вздрогнул, будто от удара хлыстом. Только тогда он поднял глаза - и Эрика увидела в них что-то горькое, почти извиняющееся, прежде чем губы его дрогнули в светской улыбке.
Он шагнул вперед, и его холодные пальцы коснулись ее руки.
Ален склонился, губы его едва коснулись ее кожи, но Эрика почувствовала, как по спине пробежали мурашки - словно поцелуй был печатью, а не любезностью.
Он выпрямился, все ещё держа её за руку.
Мадемуазель Эрика Д'Арманц, -его голос звучал идеально выверенно, как отрепетированная роль, - позвольте представить вам моего отца - месье Эмиля Биамонта, и мою мать - мадам Адель Биамонт.
Эрика, с безупречной вежливостью и манерами произвела - легкий поклон в сторону мадам, изящный наклон головы.
Очарована, - прошептала Эрика, но мадам не ответила.
А месье Биамонт, приблизился к ней с изысканной грацией, словно двигаясь в ритме незримого менуэта. Сменив место сына, наклонился, и его губы коснулись её руки - лёгкий, почти невесомый.
Надеюсь, вы оправдаете ожидания нашего дома, - произнес он тихо, так, чтобы слышала только она.
Ален уже отошел, глаза его снова уставились в пустоту, но Эрика чувствовала взгляд мадам Адель - тяжелый, как свинцовое покрывало.
Где же ваша свита, мадемуазель Эрика Д'Арманц? - спросила мадам, голос ее звенел, как лезвие по хрусталю. А губы искривились , когда она сделала акцент на фамилии, будто она имела для нее особый смысл.
Реми сделал шаг вперед, но Эрика едва заметно мотнула головой, останавливая отца. Девушка улыбнулась.
Мне будет достаточно ваших людей, мадам. Я вам полностью доверяю, - ее голос звучал ровно, без дрожи, - мы ведь скоро станем одной большой, дружной семьей. Зачем мне лишние глаза и уши?
Мадам Адель ехидно улыбнулась - губы ее растянулись, но глаза остались мертвыми.
Ах, какая прелестная наивность...- она сделала шаг вперед, мех шелестел, как змеиная кожа. - Пройдемте со мной в будуар, дорогая. Поговорим наедине... по-женски.
Она махнула рукой, и две молчаливые служанки с пустыми глазами - подхватили ее шлейф.
Пусть мужчины обсуждают политику и ставки, - продолжила мадам, проводя своими длинными пальцами по своей меховой шубке - а мы побудем... женщинами.
Она резко обернулась, бросив взгляд на служанок и дворецкого.
Отнесите вещи в подготовленные комнаты. И чтобы все было безупречно.
Слуги мадам Адель, тот час отпустили шлейф и синхронно , словно дрессированные - прошли к карете, бесшумно, как тени, их лица бесстрастны, будто они не люди, а куклы.
Адель подошла ближе к Эрике и вальяжно схватила её за руку.
«Я не испытываю ни страха, ни волнений, ни гнева. Странно. Ещё вчера мысль об этой встрече заставляла чувствовать лишь холодную ясность.»
Тени особняка смыкались за ними, словно бархатный занавес, отрезая последнюю связь с внешним миром.
Адель вела вперёд, их шаги бесшумно скользили по отполированному полу террасы, а шлейфы платьев - тёмных, как старая кровь, и холодных, как лунный свет, - переплетались, будто две судьбы, уже обречённые на вечное противостояние.
Эрика слегка обернулась - взгляд, словно последний луч , скользнул назад - туда, где мужчины медленно следовали за ними, погружённые в тихий разговор.
Реми Д'Арманц что-то шептал
Эмилю Биамонту, и тот кивал, его профиль резкий, как лезвие гильотины, а глаза - пустые, словно заброшенные склепы.
Но Ален...Алена будто и не было среди них.
Он шел чуть в стороне, его фигура - бледная, почти прозрачная на фоне клубящегося тумана, - казалось, растворялась в осеннем воздухе.
Пальцы сжимали отцовскую трость так крепко, что костяшки побелели, но сам он не дышал, не жил. Лишь смотрел себе под ноги. И в его взгляде, тёмном, как провал в забытую могилу, не было ни ненависти, ни страсти - лишь бесконечная усталость, словно он уже знал, чем закончится эта история.
Эрика вспомнила их первую встречу - как их глаза встретились тогда, словно знал что-то, чего не знала она сама.
«А сейчас? Сейчас он даже не смотрит на меня.»
Адель почувствовала лёгкое напряжение в руке Эрики и тихо заговорила - голосом, похожим на шелест шёлкового савана.
Оставьте, милая,- прошептала она, её губы, алые, как вино, искривились в улыбке. - Мужчины всегда говорят о деньгах, войнах и смерти. А мы... мы поговорим о вещах куда более интимных.
И двери особняка бесшумно распахнулись перед ними. А за спиной Эрики, в последний миг перед тем, как тьма поглотила её полностью, Ален наконец пошевелился. Он сделал один шаг - медленный, неуверенный, будто шёл не по земле, а по краю бездны.
И тут же ветер сорвался с цепи, завыв в чёрных кронах деревьев, а листья - сухие, мёртвые - взметнулись в воздух, кружась в безумном танце, словно души, застрявшие между мирами.
Черный силуэт Алена преградил ей путь.
Он не поднял глаз, его голос прозвучал низко, словно сквозь зубы.
Мы встретимся позже.
И, не дав ей ответить, отвернулся, растворившись в полумраке холла.
Эрике стало неприятно холодно от его тона - в нем не было ничего, даже простой вежливости, лишь ледяная формальность. Но она сжала губы и промолчала.
Они переступили порог. Шаги потонули в гулком эхе мрамора. Коридоры особняка были узкими, словно сжимающимися вокруг, стены украшали портреты.
Где-то капала вода - медленно, как тиканье старинных часов.
Адель шла уверенно, её шелковое платье шуршало, словно змеиная кожа.
Дверь отворилась бесшумно, впуская их в полумрак, пропитанный ароматом увядающих роз и ладана.
Комната была роскошной и пугающей:
Стены, обитые темно-бордовым бархатом, казались мягкими, как внутренности гроба.
Туалетный столик с массивным зеркалом в серебряной оправе - стекло было слегка мутным, будто затянутым дымкой.
Канделябры с почти догоревшими свечами - воск стекал по ним, как слезы.
Кровать с балдахином - тяжелые черные шторы были слегка отдернуты, обнажая шелковое белье, белое, как саван.
В глубине комнаты, у высокого окна с витражами, стоял изящный столик из черного дерева, его полированная поверхность отражала мерцающий свет свечей, как темное озеро, поймавшее в свои глубины отблески заката. На нем - тончайший фарфоровый сервиз, чашки с золотыми виньетками, будто опаленными временем, и алые салфетки, сложенные в форме роз - каждая складка дышала искусством и холодной, отточенной роскошью. Рядом - два кресла с гнутыми ножками, обитые бархатом цвета спелой сливы. Их спинки были высоки и украшены резными узорами - то ли виноградными лозами, то ли сплетением змей, в зависимости от того, под каким углом падал свет. Между ними, на серебряном подносе, дымился чайник - аромат бергамота и чего-то горьковатого, возможно, полыни, - вился сизыми клубами, наполняя воздух душным, почти одурманивающим теплом.
Служанка - худенькая, бледная, с пустыми глазами - бесшумно подошла к Адель и ловким движением скинула с её плеч шубку.
Затем она повернулась к Эрике.
Ее пальцы скользнули по шелковой накидке, снимая ее с такой осторожностью, будто боялись разбудить что-то, спящее в складках ткани.
Адель улыбнулась, красные губы растянулись в холодной усмешке.
Теперь мы можем поговорить наедине.
Мадам Адель провела пальцем по краю чашки, словно проверяя остроту лезвия.
Садитесь, мадемуазель Д'Арманц, - ее голос был сладким, как шерри, и таким же обжигающим. - Чай еще не разлит... но разве не интереснее наблюдать, как пар кружится в ожидании?
Она не переставала улыбаться, и в этот момент тень за её спиной шевельнулась - будто кто-то невидимый наклонился, чтобы тоже заглянуть в чашку.
Они сели - Адель в кресло, будто на трон, а Эрика - чуть скованно, словно ожидая, что бархат вот-вот обожжет ее кожу. Служанка наконец разлила чай, золотистая струя наполнила чашки, но аромат его казался слишком густым, почти удушающим.
Знаете, мадемуазель, - начала
Адель, прищурив глаза, - о вас... ничего не слышно. Вы не появляетесь на балах, не участвуете в светских играх. Ни слухов, ни сплетен, ни даже намека на скандал. - Она притворно вздохнула, поднося чашку к губам. - Это... риск для нашей семьи.
Эрика слегка улыбнулась, но в уголках ее губ дрогнуло раздражение.
Мне не интересны балы, мадам.
А должны бы! - резко отрезала
Адель, будто хлопнув дверью. Ее пальцы сжали ручку чашки так, что фарфор затрещал. - У вас уже проступила кровь?
Вопрос повис в воздухе, острый, как
лезвие.
Эрика смутилась, но ответила ровно.
- В четырнадцать лет, мадам.
Адель подняла брови, будто проверяя, не лжет ли она.
Вас часто посещает врач? Вы способны родить?
Внутри Эрики что-то оборвалось.
«Боже, неужели это всё, что я для них значу? Мать для наследника? Они даже не скрывают, что им нужна не я, а мое тело и статус. А эта женщина... она смотрит на меня, как на лошадь на аукционе. Может ещё проверит зубы? Ощупает бёдра? И всё это - под маской "заботы".»
Да. - холодно ответила девушка, -
я могу родить.
Замечательно! - воскликнула
Адель, но в ее голосе не было радости - лишь липкое, сладкое притворство. - Я уже стара и мне так не терпится нянчить внуков.
Но Эрика слышала фальшь.
«Ложь. Всё ложь. Она не хочет внуков - она хочет контроля. Хочет, чтобы я стала очередной куклой в этом доме, где даже воздух пахнет тлением.»*
Конечно, мадам. - произнесла
она вслух, опуская глаза в чашку, где чая уже не было - лишь тёмное дно, словно бездонный колодец.
Адель кивнула, но силуэт за её спиной
- тот, что прятался в углу - словно шевельнулся в ответ.
Чай был выпит.
Игра только начиналась.
Тень от высоких канделябров дрожала на стенах, очерчивая профиль Адель Биамонт резкими, почти театральными штрихами. Она отставила чашку, фарфор звякнул о блюдце, словно предостережение.
Я знала вашу мать, - глаза сузились, будто высчитывая слабые места. - Вы похожи внешне, но не внутренне. Та любила скандалить, плясать на балах до рассвета. А вы...
Намеренная пауза, как удар ножом перед вонзанием.
- Чем нас порадуете сегодня? Что вы умеете?
Эрика почувствовала, как холодный гребень раздражения поднимается у нее внутри. Но голос продолжал остался ровным.
Всё понемногу, мадам. Но лучше всего я играю на органе или рояле.
Брови Адель взметнулись вверх, будто крылья испуганной птицы.
Орган? - голос прозвучал сухо, как шелест страниц запретной книги. - Жаль, у нас его нет. Но рояль...- Она провела языком по губам, словно пробуя слово на вкус. - Сыграете перед ужином? В гостиной.
Если пожелаете.
Прекрасно.- Адель лениво потянулась к серебряной сигаретнице, доставая длинную папиросу. - А ещё давайте сходим в парную завтра. Погода мерзкая - надо освежиться.
Эрика поняла сразу. «Парная» - не просто отдых - осмотр. Мадам хотела раздеть ее догола, проверить кожу на шрамы, бедра на ширину, грудь на форму. Убедиться, что товар не испорчен.
Она прикрыла глаза на мгновение, будто давая себе отсчет перед капитуляцией.
Как скажете, мадам.
Адель уловила ее напряжение - и ухмыльнулась, довольная, как кошка, прижавшая лапой мышиный хвост.
Я вижу, вы устали, - сделала она снисходительное лицо, дым от папиросы клубился вокруг нее, как туман над болотом. - Элле!
Служанка вынырнула из тени, будто её и не было до этого.
Позови Алена. Пусть проводит мадемуазель до ее покоев.
Ален вошел беззвучно, его фигура в
черном сюртуке сливалась с полутьмой. Он не смотрел на Эрику, не смотрел на мать - взгляд его скользил куда-то сквозь них, будто они были лишь пятнами на стене.
Пройдемте,- бросил он, голос пустой, как эхо в склепе.
Они шли молча. Коридоры змеились, зеркала ловили их отражения и искажали, тени под ногами тянулись
неестественно длинно, будто пытаясь уцепиться за подол платья Эрики.
«Он ненавидит меня» - подумала она, глядя на его резко очерченный профиль. «Или боится. Или... он уже мертвец, но просто еще не упал.»
Как вам матушка? - внезапно спросил Ален, не поворачивая головы.
Эрика вздрогнула - это был первый вопрос, который он ей задал.
Мадам... Она очаровательна, хотелось бы и мне выглядеть так в её годы. Она попросила меня сыграть на рояле перед ужином.
Уголок его губ дрогнул - не улыбка, но что-то близкое.
В этом доме любят тишину- прошептал он. - Но иногда, даже стены кричат.
Он остановился у двери, прислонил ладонь к стене - пальцы его были бледны, как у утопленника.
Ваши покои.
Благодарю. - ответила Эрика.
Девушка уже коснулась резной дверной ручки, когда внезапно - железные тиски на запястье, резкие и неумолимые, как судьба. Ален рванул её к себе с такой силой, что воздух между ними треснул, а кружева её воротника зашептали протестом. Его пальцы впились в её кожу не как цепи, а скорее как последний возглас тонущего корабля - отчаянно, безумно, словно он знал: стоит разжать руку, и она исчезнет в этом проклятом лабиринте из шёлка и лжи навсегда.
- Я вас понял, - произнёс он, и каждый слог звучал, будто отбиваемый молотом по наковальне его гордости. Голос его был низким, тёмным, как подземное течение под особняком, несущее в своих водах все несказанные слова, все подавленные крики. - Раз вы приняли решение - пусть будет так. Я сделаю всё... всё для нашего спокойствия.
Он наклонился ближе, и впервые за
этот вечер их взгляды скрестились по-настоящему - не как у светских знакомых, а как у двух заговорщиков перед казнью. Его глаза, чёрные, как провалы в вечность, горели странным огнём - то ли яростью затравленного зверя, то ли отчаянием человека, уже наполовину мёртвого.
- Если когда-нибудь... если вы решитесь бежать - просто скажите.
Эрика замерла, чувствуя, как сердце бьётся в её горле, словно пойманная птица.
Я не собирался делать вас пленницей этого дома. Я.. не собираюсь делать пленницей вашего - его голос сорвался, слова, казалось, рвали ему горло изнутри, - Я строю свой дом- наш дом. Отдал приказ ещё две недели назад. Так что... у нас будет куда скрыться.
И тогда - улыбка. Не та холодная маска, что не покидала его лица весь вечер, а что-то живое, опасное, почти безумное - улыбка человека, уже потерявшего слишком много, чтобы бояться.
Мои покои близко, - бросил он, разжимая пальцы, но не отпуская её взгляда. - Третья дверь направо. Если вам потребуется помощь или просто станет скучно.
И прежде чем она успела вдохнуть, чтобы ответить, он растворился во тьме, будто призрак, возвращённый в склеп.
Дверь перед ней бесшумно отворилась сама, обнажая покой, залитый алым светом камина.
Но в глубине комнаты, в кресле у огня, что-то шевельнулось. Кто-то ждал её?