Глава 11
Зеркало влюбленного призрака
Эрика .
Когда дверь скрипнула и отворилась, Эрика ступила в отведённую ей гостиную комнату. Просторное помещение, с высоким потолком и затянутыми тяжёлыми бордовыми шторами окнами, будто бы дышало древностью. Пахло старыми книгами, воском и жасминовой пудрой. Полускрытый сумрак рассеивался мягким светом лампы с фарфоровым абажуром.
Ваша ванна готова, мадам, - раздались тонкие голоса в унисон.
Девушки стояли у подножия широкой кровати, одетые в одинаковые чёрные платья с белыми кружевными воротничками. Светлые волосы их были заплетены в две одинаковые косы. Они были настолько похожи, что взгляд терялся в этом отражении - как будто смотришь в два зеркала, поставленных друг напротив друга.
Простите, - вдруг хором воскликнули они, и одна, чуть смущённая, добавила: - Мы не привыкли говорить мадам. Простите, мадмуазель... простите...
С этими словами одна из близняшек склонилась, приподняв край своего подъюбника. Из-под него она извлекла тонкую плеть с серебряной ручкой.
Пожалуйста, - прошептала она, подавая Эрике предмет. - Мы заслужили наказание. Мы были дерзки.
Эрика отступила на полшага. Сердце её сжалось от непонимания. Обе служанки опустились на колени, склоняя головы, как перед алтарём.
Я не буду вас наказывать, - произнесла девушка твёрдо, прерывая тяжёлое молчание. - В моём доме меня тоже иногда называют мадам. Это потому что я похожа на свою мать. Я привыкла.
Близняшки вскинули глаза, полные тревожного рвения.
Но это неуважение, - прошептала одна. - Наказание - порядок. Это долг.
Нет, - Эрика отложила плеть на комод. - Знаете, я справлюсь сама. Вы свободны.
Служанки, не проронив ни слова, бесшумно удалились, растворившись за дубовой дверью. Эрика осталась одна.
Она подошла к зеркалу, погружённая в странную внутреннюю дрожь. Мысли метались - о плети, о манерах этих девушек, о странной смеси раболепия и преданности в их голосах. «Что за дом» - подумала она. И в тот же миг лицо Алена всплыло перед её внутренним взором - напряжённое, сдержанное, но всё же в нём было нечто манящее, глубокое. Он говорил ей слова, смысл которых ускользал, но тон... тон был полон скрытности.
Она приподняла крышку дорожного сундука и извлекла платье - тёмно-синее, цвета ночного неба перед грозой. Изящное, с тончайшими вышивками из серебряной нити на рукавах и корсаже. Воротник - стоячий, кружевной, почти старинный, как у платьев эпохи Второй Империи. Подол был расшит мелкими узорами, напоминающими готические розы.
Украшение она выбрала одно - подвеску на тонкой цепочке, с камеей в чёрной оправе, оставшейся ей от матери. Волосы уложила в причёску с косой, обвивающей затылок, с несколькими прядями, выпущенными у висков, - они мягко обрамляли лицо.
Она покинула покои, пройдя сквозь полумрак коридора, освещённого лишь масляными бра. Стены были высоки, обтянуты гобеленами, здесь чувствовалась запечатанная история.
Где-то в глубине дома часы пробили восьмой удар. Эрика остановилась. Она не узнаёт коридор. «Направо? Нет, это был тупик с узорчатым зеркалом.»
Она обернулась - и её взгляд упал на старинный портрет.
Женщина в чёрном. Высокая шея, алебастровая кожа, губы, сжаты в линию, словно она таит в себе вечную обиду. Маркиза Шанталь. Подпись была почти стёрта, но имя проступало сквозь трещины краски.
Почему её портрет здесь? - прошептала Эрика, не отрывая взгляда от полотна.
Это давняя история, - произнёс голос за её спиной.
Она вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял Эмиль Биамонт.
Высокий, сухощавый, с выражением тонкого, но уставшего достоинства. В руках у него были перчатки и шёлковый платок.
Мы в дальнем родстве, - пояснил он. - Маркиза Шанталь была кузиной моей матери. Кровь, остаётся в стенах, даже если душа покидает их.
Эрика снова посмотрела на портрет. Мысль промелькнула, как пламя свечи в сквозняке - «Неужели этот призрак и здесь не покинет меня?»
Позвольте, - мягко сказал Эмиль, подавая ей руку. - Ужин уже почти подан. Нас ждут.
Они прошли через анфиладу комнат и вышли в большую гостиную. Зал был залит жёлтым светом канделябров. Вся семья уже была в сборе: Адель и Реми стояли у камина, Ален - у окна, глядя в поглотивший тьмой сад.
Мадам Адель подошла к Эрике и, с мягкой, почти сладкой улыбкой, произнесла:
Милое дитя, сыграйте нам что-нибудь. В доме стало слишком тихо.
Эрика увидела рояль в углу, под тенью шёлкового балдахина. Подошла, опустила пальцы на клавиши. Ноты всплыли в памяти сами - мелодия, которую пела ей мать, когда та была ещё ребёнком. Тонкая, нежная, с оттенком грусти и ожидания.
Музыка заполнила зал, струясь, как дым от ладана. Мадам слушала с полузакрытыми глазами, выражение её лица было странным - будто бы одобрение сдерживало нечто более глубокое, неуловимое.
Ален смотрел в сторону, но уголки его губ дрогнули. Эрика почувствовала: «Он слышит её. Слышит не звуки, а её саму.»
Когда последние ноты затихли, растворившись в сводах гостиной, наступила тишина. Она не была пустой - наоборот, в ней как будто осталась жить сама музыка. Все взгляды обратились к Эрике.
Эмиль первым шагнул вперёд и произнёс с удивительным, почти печальным теплом.
Это было прекрасно. Прекрасно и позвольте - трагично. Как будто душа юной птицы, заключённой в клетку из хрусталя, запела перед последним сном. Я не слышал этой мелодии прежде. Она словно пришла из глубины другого века.
Рэми, стоявший чуть в стороне, поднял взгляд и тихо ответил.
Это потому, что вы её и не могли слышать. Её написала мать Эрики. Когда та была ещё девочкой. Это была её колыбельная и предчувствие.
В словах Рэми прозвучал камертон утраченного времени. Мадам Адель вздохнула, опустив взгляд, будто бы на мгновение признавая в себе ту же самую утрату.
Вскоре в комнату вошёл дворецкий, и все неспешно направились в обеденный зал. Под сводами, где свет люстр, отражаясь в полированных зеркалах и хрустале, создавал иллюзию огромного балла, стоял длинный стол из чёрного дерева. Места были расставлены строго по иерархии: во главе - Эмиль, справа от него - Адель, слева - Рэми, Эрика и Ален сидели друг напротив друга, разделённые мерцающей дорожкой подсвечников и хрустальными бокалами.
Слуги разливали вино. Тонкий аромат запечённого мяса, приправ и апельсиновой эссенции наполнял зал. Мужчины говорили о землях, политике, предстоящей индустриальной выставке в Лионе.
Эрика слушала рассеянно, словно сквозь вуаль. Её взгляд то и дело возвращался к Алену. Он молчал. Его лицо было спокойным, как картина - слишком неподвижна.
Мадам, не дожидаясь перемены блюда, обвела всех взглядом и заговорила.
Завтра, в честь вашей помолвки, будет устроен вечер. Мы пригласили достойных людей, близких и дальних родственников, членов академии и старых друзей семьи. Общество прибудет к полудню.
Эрика почувствовала, как холодок пробежал вдоль позвоночника. Она натянуто улыбнулась, но внутри было другое.
«Эти приёмы, эти безликие улыбки, скрытые интриги и ядовитые комплименты... Первый и, если судьба будет милостива, последний в моей жизни.»
В этот момент Ален кашлянул негромко, но настойчиво, как будто прочищая воздух. Затем, не нарушая этикета, лёгким постукиванием серебряной ручки ножа по бокалу он привлёк к себе внимание. Звон был холоден, чист, как звон часов в склепе.
Простите, - сказал он, сдержанно, но отчётливо. - Обращаюсь к вам, матушка, отец, к вам, месье Д'Арманц. Мы с Эрикой обсудили один немаловажный вопрос. И решили - в ближайшие месяцы до свадьбы мы будем жить в поместье семьи Д'Арманц. Это... не предмет обсуждения. Это условие нашего союза. И, признаюсь, моё личное условие.
За столом повисла тишина, вязкая, как мёд на серебряной ложке.
Я знаю, - продолжил Ален с холодной рассудительностью, - что завтра на приёме будет присутствовать Рафаэль. Он прибудет из Орлеана. Так вот, до момента самой свадьбы он будет находиться рядом со мной в поместье. Он станет моим спутником, моей опорой и советником.
Он медленно поднял взгляд, в котором сверкнула опасная насмешка.
Если вы против, скажите это сейчас. Хотя... нет. Мне это безразлично. Либо вы принимаете мои условия, либо этого брака не будет вовсе.
На виске Эмиля вздулась вена. Казалось, ещё секунда - и хрустнет стекло бокала в его пальцах. Но он промолчал. Даже не моргнул. Адель наклонилась, будто чтобы поправить салфетку, скрывая нарастающее напряжение.
Только в этот момент уголки губ Алена чуть дрогнули. Появилось нечто похожее на ехидную, холодную, почти дерзкую улыбку. Он обернулся к Эрике, наконец э обратившись к ней прямо.
Что ж, мадемуазель... - его голос зазвучал мягче, - если вы закончили трапезу, не хотите ли прогуляться со мной по ночному саду? Вы показали мне свои любимые места. Пришло время мне показать вам - свои.
Он едва заметно кивнул слуге. Та, почти бесшумно, вошла в зал, неся лёгкое пальто из кашемира. Она ловко накинула его на плечи Эрики. Ален тоже оделся - чёрное пальто с высоким воротником и перчатки из тонкой кожи.
В зале повисла немая сцена. Родители молчали. Было слышно только, как мадам открыла, а затем закрыла веер - щелчок. Затем - вздох. Тяжёлый, затушенный, как звук закрытой двери.
Это безмолвие, облечённое в роскошь и контроль, вдруг рассмешило Эрику. Что-то в этой помпезной тишине, в шорохе нарядов, в нахмуренных бровях, было до абсурда театрально. Её губы дрогнули.
С удовольствием, - сказала она, и улыбнулась открыто.
Слуга распахнул высокие двери. Они вышли - Эрика и Ален - в прохладную осеннюю ночь, в окружение старых деревьев, теней и шелестящих листьев.
Ветки старых лип, склонённые к земле, шептали что-то едва слышное в порывах ветра, словно древние духи сада оживали по ночам, вздыхая в сумраке. Луна висела над особняком, как глаз потустороннего наблюдателя - неяркая, бледно-жёлтая, утопающая в дымке.
Эрика и Ален шли по аллее молча, пока, наконец, не раздался её голос, полушёпот, полуулыбка:
Это было смело. Очень смело. Но, знаете, мне это даже понравилось.
Ален бросил на неё взгляд искоса, острым боковым светом луны высвечивались его скулы, тень от ресниц - как крылья ночной птицы.
Всё это было неизбежно, - ответил он спокойно. - Не нам выбирать родителей, но и не им диктовать каждую запятую нашей жизни. Мы не главы в их мемуарах. Мы свои собственные книги. Пусть хоть и исписаны болью, но всё же они наши.
Эрика чуть нахмурилась, словно колеблясь, стоит ли спросить.
А кто такой этот ваш..кузен?
Ален хмыкнул, лёгкая насмешка скользнула в его голосе.
А не только же вам, мадемуазель, позволено выставлять условия. Это будет моё , чтобы не умереть от тоски в вашем... извините... бесконечно скучном и унылом поместье.
Эрика остановилась и сердито прищурилась.
Прошу вас, не оскорбляйте мой дом. Он дал мне тишину. А иногда - это всё, что нужно.
Тогда, возможно, придется временно нарушить тишину - ответил он - И нам стоит попытаться стать друзьями. Ведь нам предстоит провести немало времени вместе.
Она чуть повернула к нему лицо.
Стать друзьями? А я-то думала, вы ненавидите меня.
Он посмотрел на неё долго, не мигая.
Напротив. Вы не давали ни малейшего повода для ненависти. Не знаю, почему вы себе это вообразили.
Эрика глубоко вдохнула и вдруг решилась на неожиданную искренность.
На самом деле... вы перевернули мою жизнь с ног на голову. Я слишком много думаю о вас. Не потому, что люблю - это было бы безумием. Но потому, что вы - загадка. Станем друзьями и, может быть, вы наконец покинете мои мысли.
Она произнесла это с лёгкостью, которую можно было бы принять за флирт, но в её голосе звенела растерянность.
Ален медленно приблизился на полшага.
Не стоит списывать искренность на шутку, мадемуазель.
Они продолжили путь. Ветви терновника за каменной оградой садов шевелились, как чёрные пальцы, указывая вперёд. Под их ногами шуршали листья, как тайные письма, забытые века назад.
А вот и моё любимое место, - сказал Ален, указывая вперёд. - Лабиринт. Здесь ходят легенды. Одни - о любви, другие - о проклятии. Пойдёмте. Позвольте быть вашим проводником.
Он слегка коснулся её руки, и она, едва заметно вздрогнув, позволила ему повести себя. Лабиринт был выложен из самшита, выше их на несколько метров. Кроны кустов казались тёмными, как воскрешённые из земли змеиные тела. Лунный свет падал пятнами, превращая дорожки в театр теней.
Вы чудесно играете на рояле, - сказал Ален, не глядя на неё.
Спасибо. Я просто играю то, что живёт во мне. Чаще всего - молча.
Что ещё вы любите?
Быть одной. Или с Кристин. Моя служанка. Но я думаю, что она больше. Спокойствие - моя молитва. Без неё я распадаюсь.
На мгновение Ален остановился. Его лицо словно застыло, в глазах мелькнул отблеск тревоги, странного узнавания.
Кристин? - переспросил он, почти шепотом, будто имя было замком к воспоминанию. - Интересно.
Он хотел что-то добавить, но тут же сменил тему.
- Когда-то, - Ален говорил медленно, - я охотился с отцом. Меня учили дисциплине, выносливости, точности. Воспитывали, как собаку - только послушанием. Мой отец хотел, чтобы я стал военным, чиновником, офицером , кем угодно, лишь бы укладывался в его чертёж.
Он замолчал, глаза его были тёмными и блестящими, как вода в ночном пруду.
А что хотите вы? - спросила Эрика.
Ален посмотрел на луну.
Не знаю. Я умею многое. Но не чувствую ничего. Мне кажется, я сам себе не известен.
Эрика опустила взгляд.
Забавно. Я буквально пару часов назад сказала вашей матери то же самое.
Они шли всё глубже в лабиринт, пока не оказались в самом его сердце. Здесь, окружённый кольцом живой стены, стоял фонтан. Он был древним, покрытым мхом и тенью. На его краях сидели каменные гаргульи с вытянутыми лицами и пустыми глазами. Изо рта одной струился тонкий ручей воды - прозрачный, но с металлическим отблеском в лунном свете.
Над фонтаном стояла осенняя луна, хрупкая, словно подвешенная на тонкой нити. Ветви клёнов за пределами лабиринта отбрасывали длинные тени, как когти на стенах.
Ален остановился и заговорил тише, почти шёпотом.
Возможно, мы даже больше похожи, чем думаем. Я увидел это в ваших глазах. И, думаю, вы в моих. Тогда. В ту первую встречу.
Эрика кивнула. Наступила тишина. Слишком неловкая, слишком настоящая. Воздух был натянутым, как струна, готовая сорваться.
И вдруг, Ален просто лёг на траву у фонтана. Глядя в небо.
«Что за ребячество» - подумала Эрика, но не смогла сдержать улыбку.
Идёмте, - сказал он, не глядя на неё. - Ложитесь рядом. Не будем никем. Ни женихом, ни невестой. Ни детьми, ни взрослыми. Просто живыми людьми.
И она легла рядом. Не думая о платье. О причёске. О осенней сырости.
Луна была над ними. Ветви шелестели, как крылья ушедших желаний.
Давайте просто... побудем. Здесь. Вместе. Давайте забудем страхи. - прошептала Эрика.
Давайте будем друзьями. До конца этой никчёмной игры. - прошептал Ален в ответ. - А если вдруг...если вдруг, станет невыносимо - сбежим. Вы и я. Вы бы согласились?
Эрика молчала. Но её дыхание изменилось. И этого было достаточно.
Они лежали, и небо смотрело в них, как зеркало влюблённого призрака.