Глава 6
Тот, кто собирает осколки.
Кристин.
Комната прислуги была маленькой, но чистой, как исповедь перед причастием. Узкая кровать с потертым, но выстиранным бельем, деревянный столик у окна, где стоял глиняный кувшин с полевыми цветами - единственная роскошь, которую она могла себе позволить. На стене - крошечное зеркальце, в котором отражалось лишь пол лица,а рядом деревянный крестик, подаренный матерью.
Кристин лежала на краю кровати, руки дрожали, пальцы теребили край простыни.
«Он целовал меня... Он касался меня..»
Тело вспоминало каждый момент, каждое прикосновение, и от этого живот сжимался, кожа горела, как будто она до сих пор лежала под ним в библиотеке, среди разбросанных книг и запаха табака с алкоголем.
Она закрыла глаза, и перед ней снова встал Ален - его чёрные волосы, спутанные ее пальцами, его губы, обжигающие, как вино, его голос, шепчущий что-то по-итальянски, чего она не поняла, но просто кивала, захлебываясь от счастья.
А потом...
Потом он заснул, раскинувшись на диване, рот слегка приоткрыт, ресницы дрожат во сне. Она не смогла уйти сразу - сидела рядом, гладила его скулу, чувствуя под пальцами шероховатость небритости.
«Какой он красивый... Какой...»
Но потом взгляд упал на осколки - бокал, разбитый в порыве страсти, осколки, сверкающие, как её разбитая невинность. И книги разбросанные, как страницы её прежней жизни, теперь безнадёжно перепутанные и растоптанные.
Она старалась собрать их все, каждый кусочек, боясь, что он порежется, когда проснётся. В торопясь, подложила все книги по своим местам, нашла свои разбросанные вещи и ушла, оставив его спать, как оставляют святыню - с благоговением и страхом.
Дверь отворилась без стука, без привычного смешка, без её
звонкого: «Вставай, coня!»
Кристин подняла глаза и сердце её сжалось.
Оливия, всегда такая шумная, веселая, с вечно блестящими глазами, стояла на пороге бледная, как смерть. Её губы, обычно растянутые в улыбке, были плотно сжаты, а глаза... Глаза были пусты.
- Мадам зовёт тебя... - голос
Оливии звучал чужим, глухим, будто доносился из-под земли.
Кристин вскочила, взгляд сразу упал на её руки - они были завёрнуты в тряпки, но красные пятна уже проступали сквозь ткань.
- Оливия... что... что случилось?
Она подошла ближе, осторожно взяла подругу за запястье. Девушка вздрогнула, но не отдернула руку.
- Это... это мадам...
- Что?
- Она... она ошпарила мне руки...
Кристин замерла, пальцы её сжались на запястье Оливии крепче, чем нужно.
- За что?
Оливия опустила глаза.
- Она... она думала, что я пыталась её утопить...
- В каком смысле утопить?
- Я не знаю... Может, ей приснилось... Может, она спутала... - Голос Оливии дрожал, но слёз не было.- Она кричала, что я приходила к ней... что я держала её под водой...
Кристин отпустила её руку, отступила на шаг.
- Но ты же не...
- Нет! - Оливия впервые заговорила громко, и в её голосе прорвалась боль. - Я стояла за дверью с Бланш! Я ничего не делала!
Тишина.
Потом Оливия прошептала:
- Она сошла с ума, Кристин...
Рыжеволосая служанка резко подняла голову, глаза её вспыхнули.
- Не смей так говорить!
Ошарашенная ответом девушка отшатнулась, испуганная её тоном.
- Но... посмотри на мои руки...
- Значит, ты заслужила!
Слова вырвались резко, как удар.
Оливия замерла, глаза её расширились еще больше, а брови поднялись.
- Ты... ты серьёзно?
Кристин не ответила. Она уже повернулась к двери, рука на замке.
- Иди. Мадам ждёт меня.
Оливия смотрела ей вслед, но
Кристин не обернулась.
В коридоре она остановилась, прижала руку к груди, где билось сердце, полное Алена, полное Эрики, полное чего-то нового, страшного, от чего нельзя отказаться.
«Я на её стороне... Даже если она сожжёт за это меня...»
Комната Эрики.
Кристин замерла на пороге, впиваясь взглядом в хаос.
Комната походила на поле после битвы - смятые листы бумаги, оборванные чернильные перья, лужицы застывшего воска на столе, будто слёзы гигантской свечи.
А посреди этого - Эрика.
Она сидела на полу, в ночной рубашке, распущенные чёрные волосы ниспадали на плечи живыми тенями. В руках - пергамент, а её бледные пальцы методично капали на него воском, ставя фамильную печать - двуглавую сову Д'Арманцев.
- Что вы делаете? — прошептала Кристин.
Эрика подняла глаза - в них не было усталости, только холодный, расчётливый блеск, как у хищницы, выжидающей удара.
- Пишу своему жениху условия.- Она провела пальцем по печати, воск застыл, навеки скрепив её слова. - Всю ночь писала. Переделывала. Рвала. - Она кивнула на бумаги вокруг. - Но теперь... теперь всё идеально.
Эрика встала, плавно, как тень, и протянула письмо Кристин.
- Ты передашь это ему.
- Я?..
- Он уезжает. А я... - её губы искривились в чём-то, похожем на улыбку, - ...я не собираюсь его провожать. Так что раз уж ты его встретила... ты его и проводи.
Кристин взяла письмо - пергамент обжёг пальцы, будто пропитанный ядом.
Буря внутри.
«Он уезжает... Почему?.!»
В голове вспыхнули воспоминания:
Его губы на её шее.
Его руки, впивающиеся в её бёдра.
Его шёпот в темноте
«Это была... любовь?»
«А теперь... письмо. Условия. Он разорвёт помолвку? Поэтому уезжает?»
Но главное - она, Кристин, должна отдать ему это. Посмотреть в глаза.
Эрика уже отвернулась, разглядывая свои ногти - на них были следы чернил, как будто она писала не пером, а когтями.
- Можешь идти.
Но Кристин не уходила.
- Мадам, а какие условия в письме ?
Эрика замедленно повернула голову, глаза сузились.
- Ты хочешь прочесть?
- Нет! Я просто...
- Там всего лишь правда. — Эрика улыбнулась по-настоящему, и это было страшнее крика. - Моя правда. И самое главное- мы с тобой останемся дома. Ты и я.
Кристин спускалась по широким мраморным ступеням, поправляя складки платья и отбрасывая рыжие пряди со лба. Солнечный свет падал на фасад дома, но не согревал - он был холодным, резким, как взгляд Эрики.
Письмо в её руках казалось тяжелее свинца. Конверт с фамильной печатью - словно обжигал пальцы.
Она уже подошла к дверям, к выходу в мир, который теперь казался чужим, когда сверху раздались шаги.
По лестнице спускались Ален и
Реми, оживлённо беседуя.
Ален — высокий, чёрное пальто облегало его стройную фигуру, волосы, тёмные, как вороново крыло, слегка растрепались от быстрой ходьбы. На лице было ни намека на усталость или похмелье.
Реми Д'Арманц улыбался, что было редкостью - его суровое лицо казалось почти человечным, искренне радостным.
Кристин замерла, сжав письмо.
Их взгляды встретились.
Ален слегка приподнял бровь, но не подал вида, что знает её... так близко.
Кристин опустила глаза.
- Где Эрика? — резко спросил Реми, остановившись перед ней.
- Мадам... не выспалась, - тихо ответила Кристин, стараясь не дрожать. - Она плохо себя чувствует.
Реми покачал головой, раздражённо вздохнув:
- Вечные капризы...
Они вышли на улицу, где уже ждала карета - чёрная, с гербом Биамонтов на дверце.
Реми крепко пожал руку Алену, лицо его внезапно стало серьёзным:
- Тогда до скорой встречи... уже у вас.
Слова ударили Кристин, как нож.
«Он не разрывает помолвку... Он готовит приём... для Эрики... для отца...
Официальное знакомство семей.
Всё решено.
Всё кончено.»
- Мадам Эрика... передала вам письмо, - выдохнула Кристин, протягивая конверт.
Ален замедлил движения, его пальцы - длинные, холодные - коснулись её ладони, забирая послание.
Странная улыбка тронула его губы.
Он бросил взгляд наверх, на окно спальни Эрики — там, за шторами, возможно, стояла она сама, наблюдая, а возможно ей это все наскучило и она уже давно сладко спала в своей постели .
Затем медленно, почти театрально,
Ален положил письмо во внутренний карман пальто, прямо у сердца.
И снова посмотрел на Кристин.
Глаза его были тёмными, нечитаемыми, но в них горело что-то...Что-то опасное.
- Передайте мадемуазель Д'Арманц, - произнёс он тихо, так, чтобы Реми не услышал, - что я прочту каждое слово... с большим вниманием.
И улыбнулся. Так, как улыбаются волки.
Когда губы Алена коснулись ее руки, Кристин почувствовала, как ее пальцы внезапно сжались вокруг чего-то холодного и гладкого. Его поцелуй длился дольше, чем требовала вежливость - намеренно дольше, чтобы никто не заметил, как он передает ей тайный дар.
- Ты хорошо прибрала за нами,
Кристин...- прошептал он, и его голос звучал как шелест страниц запретной книги. - Но не так безупречно, как могла бы. Прощай.
Его пальцы скользнули по ее запястью, оставив после себя мурашки и тайну, спрятанную в ее ладони.
Они стояли - она и Реми - пока карета не превратилась в черную точку на горизонте. Ветер играл с ее рыжими локонами, срывал с губ дрожь волнений.
- Пойдем, дитя мое - наконец сказал Реми, и в его обычно жестком голосе прозвучала неожиданная теплота. - Займись своими обязанностями... И позаботься об Эрике. Направь ее на верный путь. Ты ближе к ней, чем я.
Кристин опустила ресницы, скрывая бурю в глазах:
- Я сделаю все, что в моих силах, месье.
Как только Реми двери за спиной Реми закрылись, служанка рванула в заброшенную оранжерею.
- место, где умирали цветы и рождались секреты.
Там, задыхаясь от предвкушения, она разжала кулак.
Стеклянное сердце - идеальной формы, но с единственной трещиной, бегущей от вершины к основанию - лежало на ее ладони, играя бликами в тусклых лучах солнца и записка. Аккуратно сложенный листок пергамента, исписанный ровным почерком:
«Ты забыла один осколок среди книг,
самый острый, самый ценный. Я выпилил из него сердце и это сердце теперь твоё- хрупкое, как наше вчера, прозрачное, как наше завтра.
Но моё — у тебя в руках.
Не разбей.
Твой А.»
Кристин прижала записку к груди, и сердце её забилось так сильно, будто хотело вырваться навстречу этим словам. Каждая буква жгла, как капля горячего воска, а дыхание перехватило от сладкой боли.
«Он оставил мне своё сердце...холодное ,стеклянное»
И в этот миг она поняла - разбить его будет проще, чем уберечь.