Глава 4
Ужин с дьяволом.
Кристин.
Теплый, душный воздух пропитан ароматом тушеной дичи и свежеиспеченного хлеба. В огромном камине потрескивают дрова, отбрасывая оранжевые блики на развешанные медные кастрюли. Кухарка Марго - крупная женщина с раскрасневшимися от жара щеками - помешивает котел, с которого капает густой соус.
Рядом, облизывая ложку, пристроилась юная горничная Оливия, ее веснушчатый нос сморщился от удовольствия.
В углу, за столом, уставленным мисками с картофелем и морковью, сидит Кристин. Ее нежные руки теребят край фартука, оставляя влажные следы на накрахмаленной ткани.
Ну и что, я же видела, как господин Ален разговаривал с садовником, - говорит Оливия, набивая рот еще теплым пирожком. - Говорит, сегодня вечером он с отцом Эрики важное дело обсудят!
Кухарка хрипло хихикает, вытирая пот со лба:
Ох, я же говорила! Не зря он эти роскошные вещи привез.
Вот и жених объявился! - сделав небольшую паузу продолжила- Не знаю..подойдет ли этот мужчина нашим мадмуазель, ой не знаю.
Кристин чувствует, как руки её холодеют. «Так вот оно что... Эрика была права. Это не просто визит. Это охота»
А сейчас он с ней по комнатам ходит, - подливает масла в огонь служанка.
«Он осматривает дом. Как покупатель осматривает будущее владение. А она... она сейчас там, с ним, одна, среди этих длинных коридоров...!»
Говорят, в Орлеане он оставил целый шлейф разбитых сердец, - шепчет Оливия, прикрывая рот ладонью, будто делится страшной тайной. - Моя кузина, которая служит у графини Гютье, клянется, что после одной ночи он даже не узнаёт в лицо своих любовниц!
Я не верю - тихим голосом произнесла Кристин.
Говорю тебе! - продолжила горничная - И холодным становится после - будто лёд, а не мужчина. Смотрит сквозь тебя, словно ты пустое место...
Это всё глупости! - её голос звучит резче, чем она планировала. - Разве можно верить каждой сплетне?
Но даже её собственные слова кажутся ей хрупкими, как тонкий фарфор. В памяти всплывает, как Ален вчера держал её руку, как прикоснулся губами при встрече. Внутри неё змеёй извивается неприятное чувство - не то защита, не то страх, что слухи... не совсем лживы.
***
Комната Эрики.
Кристин поднялась по узкой служебной лестнице, едва касаясь перил, будто боялась разбудить духа прошлого. Комната встретила её тишиной и запахом лаванды - тем самым, что всегда витал в волосах ее госпожи, когда та, ещё девочкой, склонялась над азбукой, терпеливо водя пальцем Кристин по пожелтевшим страницам.
Она опустилась на пуфик у окна - тот самый, где они когда-то сидели, прижавшись плечом к плечу, пока за стеклом лились бесконечные летние дожди.
Голос Эрики двенадцати лет отзывался в памяти ярче, чем вчерашний день. Как она смеялась, когда Кристин путала окончания, как шептала: «Никому не говори, что я тебя учу - отец запретит», но всё равно подсовывала под подушку новые книжки.
Кристин провела ладонью по вытертому бархату пуфика - здесь осталась вмятина от локтя, оставшаяся с тех пор, как, десятилетняя Эрика, рыдала здесь втроём с ней и штормом за окном после смерти матери.
«Ты теперь моя сестра, моя подруга и моя служанка», - сказала тогда барышня, обнимая её так крепко, что золотой кулон впился им обеим в кожу.
Эрика.
«Оранжерея: место, где цветы умирают»
Она была красивой могилой
- стеклянный гроб, где цветы медленно гнили, не в силах сбежать.
Запущенные растения, некогда высаженные с любовью, превратились в диковинных захватчиков - плющ, оплетал ржавые каркасы скамеек, пальмы пронзали стекло крыши иссохшими листьями, а орхидеи, одичавшие и прекрасные, свисали с балок, будто капли застывшего вина.
Но среди этого царства упадка жили и те, кто не сдался забвению - алые герани, пробившиеся сквозь трещины в каменных плитах, продолжали тянуться к свету своими бархатистыми соцветиями.
Эти цветы не ждали садовника - они жили по своим таинственным законам, пьянея от дождевой воды, что просачивалась сквозь прохудившуюся крышу, и купаясь в пыльных лучах заката, что пробивались сквозь закопчённые стёкла.
Воздух был густым, пропитанным сладковатым гниением опавших лепестков, терпкой сыростью мха и едва уловимым горьковатым дыханием плесени, струившейся по стенам фантастическими узорами. И всё же - где-то в этом коктейле запахов витал тонкий, едва уловимый аромат тех самых выживших цветов, напоминавший, что даже в самом сердце разрушения продолжается таинство жизни.
Ален провёл пальцем по лепестку орхидеи, сорвал его и раздавил между пальцами.
С чего же вы так ненавидите меня?
Эрика смотрела, как сок капает на землю.
Я вас не знаю.
Но судите.- следом отрезал Биамонт.
Она повернулась к нему, глаза горели, как угли.
Вы пришли сюда по воле моего отца. Что ещё мне нужно знать?
Ален шагнул ближе, его дыхание коснулось её щеки.
А если я скажу, что пришёл по своей?
Эрика застыла.
Где-то упал горшок, разбился, но никто не вздрогнул.
В этой оранжерее, где воздух звенел от влажной духоты - Эрика, словно загнанная лань, стаяла перед Аленом.
Месье Биамонт, я знаю своего отца, как облупленного! Все эти встречи, прогулки, любезности... за этим стоит что-то большее, чем просто работа и рабочие отношения между вами. Это как тщательно разыгранный спектакль, где каждая реплика имеет двойное дно.
Ален усмехнулся, и на щеках проступили ямочки - зловещие отметины судьбы. Он неторопливо поправил свои черные, как крыло ночи, волосы.
Все возможно, мадемуазель. И раз уж вы столь откровенны, я тоже откроюсь: что бы там ни затевал ваш отец, я не в восторге от этой партии. Я - лишь пешка в шахматной игре, но пешка с собственными амбициями. Я такой же солдат, выполняющий приказы свыше, не более.
«Значит... это не ваша игра?»
В ее мыслях зазвучала ледяная обреченность, словно лед сковывал ее сердце. Осознание накатило, как цунами, сметая все прежние представления. Она
лишь марионетка в руках отца, а Ален - не союзник, а лишь еще одна жертва его планов.
- Почему вы привели меня в это место? - тихо спросил Ален, и в его голосе прозвучало не столько недовольство, сколько искреннее недоумение. - Почему именно оно ваше любимое?
Эрика не сразу ответила. Она стояла неподвижно, будто прислушиваясь к чему-то, чего он не мог услышать.
- Раньше за ним ухаживала моя мать, - произнесла она наконец. - Только она. Никто больше. Здесь всегда пахло цветам, терпко и сладко. Когда я была маленькой, мне казалось, что этот аромат никогда не исчезнет. Она умела заставить всё цвести, даже зимой.
Ален чуть склонил голову, наблюдая за её лицом.
- А потом?
Потом её не стало. -Эрика произнесла это спокойно, но её пальцы незаметно сжались. - И всё кончилось. Слуги сюда не заходят. Отец - тем более. Для них это место мертво. Для меня - она замялась, - для меня это единственное место, где ещё можно быть одной.
Повисла неловкая тишина. Где-то в вышине едва слышно дрогнуло стекло.
Ален смотрел на неё пристально.
Знаете, это так странно - медленно сказал он. - Я никогда вас не видел. Ни на балах, ни на приемах, ни в театре. О вашем существовании я узнал лишь на прошлой неделе - от своего отца. И мне любопытно, Почему такая девушка в расцвете лет, никогда нигде не появляется, о которой никто не говорит и не знает?
Эрика едва заметно ухмыльнулась своим мыслям.
- Мне это не интересно, мсье. Все эти залы, взгляды, пустые разговоры. Я не вижу в них смысла. Здесь мне уютно. А если вы захотели меня видеть - вы пришли сами. Зачем же мне идти куда-то?
« Он смотрит так, словно ищет во мне загадку. А что, если загадки нет? Что, если я просто устала быть тенью чужих ожиданий?»
Сквозь разбитые окна потянуло холодом. Лёгкий туман начал медленно стелиться, и ветер осторожно коснулся их плеч.
Ален вздохнул.
- Становится прохладно. Нам стоит вернуться.
Он сделал шаг к выходу, но обернулся.
- И всё же... надеюсь, в нашу следующую встречу вы подарите мне более приятное лицо. Хоть тень улыбки. Иначе я решу, что вы сердитесь на весь мир - и на меня вместе с ним. Ведь я вам не враг.
Эрика посмотрела на него долгим, непроницаемым взглядом.
- Возможно, - тихо ответила она.- Если мир даст мне для этого повод.
«Улыбка? Он просит так мало. И так много одновременно.»
Она осталась стоять ещё мгновение, слушая, как ветер заполняет пустоту между стенами, и ощутила не только одиночество - но и лёгкое, почти незнакомое ожидание.
***
Вечерние тени.
Отец вошел в ее комнату не так, как обычно - не с громким шагом хозяина поместья, а тихо, почти осторожно, словно боялся разбудить спящего зверя.
Эрика.
Она не обернулась, продолжая смотреть в зеркало, где позади нее отражались последние лучи солнца, они цеплялись за верхушки деревьев, как утопающие за соломинку. Эрика медленно расчесывала свои длинные волосы.
Я не хочу идти на ужин.
Реми Д'Арманц вздохнул - звук, непривычно мягкий для него.
Ты не выходила из комнаты после вашей прогулки и ничего не ела. Месье Биамонт переживает о твоем здоровье.
«Он лжет»
Отец подошел ближе, и в его взгляде, обычно холодном, как сталь, мелькнуло что-то теплое.
Дитя мое... ты мне дорога.
Она сжала кулаки, но не ответила.
Пойдем. Хотя бы посидишь с нами. Я... - Он запнулся, словно слова давались ему с трудом. - Я приказал подать твой любимый гранатовый сироп.
Эрика закрыла глаза.
«Он пытается. Но зачем? Почему я должна играть в его игры?»
Так ты пойдешь?
Пойду. - ответила она, и ее голос прозвучал тише шелеста рукавицы.
Отец кивнул, его взгляд скользнул по ней, будто проверяя, не рассыплется ли она в прах от одного прикосновения. Затем он вышел, оставив за собой шлейф аромата дорогого табака и чего-то тяжелого, словно предчувствие.
Комната наполнилась тишиной, пока не распахнулась дверь, и не вошла Кристин.
Вы согласились. - в ее голосе не было удивления, только горькая понимающая нота.
Эрика повернулась к гардеробу.
Выбери что-то... подходящее.
Кристин подошла, куда ей было велено , ее пальцы скользнули по ткани, будто читая судьбу в складках.
Это! - Недолго думай ответила служанка и достала платье.
Черное, как ночь перед грозой, с корсетом, расшитым серебряными нитями - узоры напоминали паутину, сплетенную лунным светом.
Открытые плечи, обнажавшие бледную кожу, глубокое декольте, подчеркнутое ожерельем с темным аметистом. Рукава - широкие, с кружевными манжетами, похожими на крылья летучей мыши. Юбка расходилась пышными волнами, словно дым, а подол был подшит тускло-красной тканью - будто платье пило воду из луж у самых ног.
Маркиза Шанталь носила такое. - прошептала Кристин, поправляя шнуровку.
Эрика вздрагивает, словно от ледяного прикосновения призрака, и, повинуясь неведомой силе, скользит к тому месту, где стоит Кристин - у зияющего провала гардероба.
Она поднимает платье из рук служанки, как поднимают оброненную драгоценность, и разворачивается к зеркалу.
Она умерла в нем.- шепчет рыжеволосая девушка.
Холодная дрожь пробегает по телу, и она понимает:
«Это не примерка, это - посвящение.»
В зеркале на секунду мелькнуло другое отражение - женщина с бледным, как фарфор, лицом и глазами, полными тьмы.
Оно тебя выбрало. - Кристин коснулась ее плеча, и отражение исчезло.
Эрика глубоко вдохнула.
Значит, судьба.
***
Стол блистал серебром и хрусталем, но воздух был тяжел, как перед грозой. Реми сидел во главе стола, Эрика справа, а Ален напротив неё, его темные глаза неотрывно следили за каждым ее движением.
Мадемуазель ДАрманц, вы выглядите... живее, чем с утра.
Она искривила губы в подобии улыбки. Подарив мужчине выпрошенный подарок.
Какая любезность.
Хрустальные бокалы искрились вином цвета заката, словно ловили последние лучи уходящего дня. На столе, рассыпались драгоценные камни, покоились искусно приготовленные блюда. В окнах - Река Сены, виднелась вдалеке, несла свои воды в вечность, отражая огни вечернего
Парижа, словно россыпь звезд, упавших на землю.
Ее мысли текли мутным потоком, как река после ливня. Она видела, как ее отец и Ален обмениваются словами, но их голоса тонули в гуле ее собственных переживаний. Она лишь улавливала жесты, мимику. Отец, как всегда, благосклонен, его слова, казалось, окутывали Алена теплом и похвалой.
«Он видит в нем надежду, силу, - промелькнуло в ее голове, - то, чего не видит во мне.»
Она чувствовала себя птицей, запертой в золотой клетке, где каждая драгоценность лишь подчеркивала ее заточение.
Отец откашлялся, положил нож и вилку.
Я собрал вас здесь не только для ужина.
Эрика замерла.
Месье Биамонт сделал мне предложение.
Тишина.
Какое именно? - ее голос звучал чужим, ровным, как поверхность озера перед тем, как в него бросят камень.
Реми посмотрел на нее - и в его взгляде было что-то, чего она не видела годами.
Сожаление?
Он просит твоей руки.
«-Ты не понимаешь, Эрика. Иногда необходимо подчиниться обстоятельствам ради большего блага. Пожалуйста, надень что-то красивое, чтобы произвести на него впечатление.»- слова отца звучали в ее голове.
Эрика медленно поставила бокал, боясь, что раздавит стекло в пальцах.
Я вижу.
Ален наклонил голову, изучая ее.
Вы ничего не скажете?
Что мне сказать? - она подняла глаза, и в них горел лед. - Поздравляю с удачной сделкой?
Отец резко встал, но тон его был спокойным.
Эрика..
Нет, отец. - Она поднялась, платье шуршало, как змеиная кожа. - Вы уже все решили. Зачем притворяться?
Реми сжал кулаки, но голос его дрогнул:
Я хочу, чтобы ты была счастлива.
Она рассмеялась - звук был острым, как разбитое стекло.
Тогда подарите мне яд. Это будет милосерднее.
Ален вдруг улыбнулся.
Как драматично.
Эрика повернулась к нему, взгляд ее был пугающим, но лицо белое, как мел.
Вы получите свое. Я знала, что так будет, но и вы знайте - я не буду покорной женой.
Он поднял бокал, глаза сверкали.
На это и не надеюсь.
Эрика ушла первой, оставив их за столом - отца, который вдруг выглядел старым, и Алена, который смотрел ей вслед с тем же выражением, с каким смотрят охотник на дикого зверя перед тем, как выпустить его.
В коридоре ее догнала Кристин - глаза служанки были красными и уставшими.
Мадмуазель, как пошел ужин?
Эрика прошла мимо, не останавливаясь.
Служанка пошла следом.
Приготовь мне ванну.
Ho...
Очень горячую ванну!
ЗАПИСИ ИЗ ДНЕВНИКА МАРКИЗЫ:
Париж. Январь, 1757
Я не понимаю, по какой причине Жак вообразил, будто у меня появился любовник.
Если бы даже это было правдой - разве его это когда-либо касалось? С самого начала нашего брака мы спим в разных кроватях, как два случайных постояльца в холодной гостинице. Его ответы всегда коротки, как выстрелы: «да», «нет», «как угодно». Моё присутствие для него - не более чем тень на стене, которую он не трудится разглядеть.
Так отчего же теперь в его взгляде вспыхивает это глухое подозрение? Почему в голосе звучит сталь?
Скорее уж у него есть кто-то. Не у меня.
Слуги шепчутся в коридорах, их шаги затихают, когда я прохожу мимо. А его мать... о, её благочестивый взор тяжелее камня. Они говорят. Они всегда говорят. Им нужно наполнять пустоту чужими грехами.
Но если в этом доме и есть измена, то она родилась не в моей постели. Она родилась в той первой ночи, когда между нами легло молчан