4.
Старенький аэропикап, как и было обещано, уже ожидает консула прямо перед входом в городскую больницу. Виктор, ослепленный палящей звездой, приставив левую руку ко лбу, что не очень помогает привыкнуть к яркому свету, осматривает небольшую пыльную площадь перед старым зданием. Пошарпанные пластиковые стены зданий вокруг явно указывают на заброшенность города. Дорога и сама площадь покрыты приличным слоем пыли. На бетонной стене с обратной стороны площади затерта какая-то надпись, но разобрать текст невозможно — то ли от яркого света, то ли по какой-то другой причине. Это место словно размывается перед глазами. Кажется, нужно лишь немного напрячься, чтобы вспомнить, что там написано.
«Надо вспомнить? Не вспомнить — понять», — мысленно поправляет себя Виктор.
В голове путаются воспоминания и сны, Виктор списывает это на своё двухсотлетнее нахождение в стазисе. От яркого света заскребло где-то в затылке. Виктор сжимает руку, в которой держит сумку, и направляется к автомобилю.
Тед уже обошёл пикап спереди и открыл консулу заднюю дверь. Подойдя ближе, Виктор бросает ношу на заднее сиденье, показывая, что собирается сесть вперёд. Юноша лишь пожимает плечами и направляется к месту водителя.
Сегодня автомобиль уже не кажется Виктору таким древним, каким он видел его вчера. Все четыре мотора ровно ревут из-под кузова, поддерживая тяжёлую махину в воздухе.
— Доброе утро. Как спалось, консул? — первым нарушает молчание парень. Виктор, кажется, уже привык к этому лицу и больше не зацикливается на мысли о том, кого Тед ему напоминает. Тед надавливает на педаль газа, и автомобиль сначала дёргается, прорычав чуть громче обычного, а потом срывается с места, направляясь куда-то в сторону взошедшего солнца.
— Хм, доброе. Спалось вроде бы хорошо. Хотя, если честно, я даже не помню, как спал. Сам-то ты как? — спрашивает он в ответ, не то, чтобы недобро, но с раздражающей настороженностью, словно ожидая, что парень затянет волынку провинциальных историй часа на два. Не рассчитывая на короткий ответ, Виктор задумывается, пытаясь вспомнить, снилось ли ему этой ночью что-нибудь.
— Да вроде ничего. Нам предстоит долгая поездка в новый город, но прежде мне нужно вам кое-что показать, — Тед, как обычно, очень аккуратно подбирает слова.
— Вот как? Звучит интригующе, — отвечает Виктор, хотя на самом деле ему всё равно. Ему хотелось поскорее увидеться с комендантом. Казалось, что прошла вечность с момента его приземления, и ещё столько же должно пройти, пока он наконец доберётся до так называемого нового города. Это действительно интересно — увидеть, как обосновались колонисты, как живет потерянное общество, чем питается, о чём думает и мечтает.
— Думаю, это не просто. По крайней мере, когда видишь такое впервые, — продолжает Тед, будто подготавливая Виктора к чему-то неприятному.
— Здесь для меня всё в новинку. Хотя, знаешь, порой кажется, что я уже бывал в этих местах, видел все эти дома, людей, горы... — Он машет рукой вперёд, где из-за леса торчит высокая горная гряда. Ему уже не терпится увидеть то, что хочет показать Тед. Виктор пристально смотрит на него, разглядывая черты лица. — Даже твоё лицо кажется мне настолько знакомым, что... — Виктор снова тянется взглянуть в зеркало заднего вида. Но автомобиль резко дёргается в сторону, отчего Виктор едва не вылетает в открытое боковое окно, сильно ударившись плечом о дверцу.
— Прошу прощения, — заявляет Тед, — я не сразу заметил глубокую яму. Мы могли перевернуться.
Виктор, забыв о своём намерении, укоризненно смотрит на попутчика.
— У меня такое чувство, будто ты вовсе не собираешься доставить меня к коменданту живым, — говорит он с сарказмом, но лишь отчасти. Пытается удержать насмешливый тон, но в глубине души его слова уже не кажутся такими смешными. Внутри что-то тревожно шевелится — словно чуйка, которая редко подводила его в прошлом.
Тревога в глазах Теда не ускользнула от Виктора, и это только усилило его подозрения. Что-то с этим парнем не так...
— Простите, консул, я правда не хотел...
Парнишка замялся, не зная, как оправдать свою наигранную неуклюжесть. Ему хочется скорее признаться во всём, что происходит, но он не уверен, что время для этого уже пришло.
— Да прекрати ты уже звать меня консулом. Давай-ка на «ты», — говорит Виктор, стараясь не показать своего растущего недоверия. Он чувствует, как напряжение между ними нарастает, и хочет разрядить обстановку, хотя бы внешне.
Виктор никогда не любил фамильярности, всегда чувствовал себя неуютно в таких ситуациях, хотя сам не понимал почему. Может, это связано с его долгими годами службы, где дистанция между людьми и формальные титулы дают иллюзию безопасности. Но сейчас он хочет, чтобы этот юноша перестал чувствовать себя его подчинённым — хотя бы для того, чтобы легче понять, что происходит на самом деле.
— Договорились, Виктор, — отвечает Тед, но в его голосе звучит едва уловимая нотка напряжения. Виктор уверен, что он тоже нервничает.
Не успел Виктор ответить язвительной фразой, которая мгновенно возникла у него в голове, как метрах в пяти от несущегося на полной скорости автомобиля яркая вспышка молнией разорвала толстенный ствол дерева. Раскуроченная взрывом древесина, не особо похожая на обычную, начала сочиться маслянистой жидкостью, словно кровью из уродливой раны. Тут же следует ещё серия взрывов.
— Ну нет же. Только не сейчас, — с разочарованием произносит Тед, явно понимая, что происходит.
Виктор замечает в его голосе не только разочарование, но и какое-то скрытое знание. Он точно понимает, что происходит... Но почему тогда не предупреждает?
— Что это? — Виктор рывками крутит головой, пытаясь разглядеть виновников этих взрывов. — Кто это? — Он уже чувствует, что источник выстрелов где-то рядом, но не может разглядеть нападающих — автомобиль движется слишком быстро и хаотично. Это приводит его в бешенство.
Ему кажется, что ответ на этот вопрос уже на языке, как забытое слово, которое никак не приходит в голову. Это приводит его в бешенство.
— Да кто они, твою мать?! — кричит Виктор с нетерпением, хотя заранее знает, что прямого ответа не получит.
Гнев начинает закипать в нём. Почему всё это напоминает ему прошлое? Снова та же неопределённость, снова он не знает, кому доверять. Как же это знакомо... и ненавистно.
— Сейчас не время для разговоров и объяснений, нужно убираться отсюда. Тем более, всё происходит совсем не так, как должно было, — парнишка с силой давит на тормоза, крича прямо в лицо Виктору: «ДЕРЖИСЬ!» — и тут же резко выворачивает руль влево. Со всей силы нажав на газ, он направляет старенький, но всё ещё мощный пикап колонистов прямо в гущу леса. Виктор вцепился в ручку перед собой, продолжая судорожно крутить головой, пытаясь увидеть тех, кто пытался их убить. А в голове вертится одна мысль:
Что это значит — «всё происходит совсем не так, как должно было»?
— Быстрее, — почему-то кричит Виктор. — Давай в лес. Туда они не сунутся.
В большой, ярко освещённой столовой для рабочих вододобывающей компании, под толщей километрового льда, присутствует не менее полутора тысяч человек. Повара на раздаче уже собирают тару после ужина, унося пустые стальные ёмкости на мойку. Другие кухонные работники торопливо протирают столы и стулья, а остальные сотрудники раздвигают мебель, освобождая место в центре зала. В воздухе витает смесь запахов пищи и машинного масла, странно контрастируя с чувством ожидания, наполняющим помещение. На сцене, с противоположной от линии раздачи стороны, суетятся несколько человек, настраивая аппаратуру для предстоящего выступления.
— Значит, опоздали только на ужин, — выдыхает Клим, стараясь не показывать огорчения. Фрай замечает, как глаза их нового знакомого на секунду замирают на пустых тарелках, и чувствует, как его разочарование передаётся ему, словно вспышка холода. Наверняка, для такого здоровяка вкусно поесть — это не просто удовольствие, а почти что ритуал.
Саманта, приблизившись как можно ближе к Фраю, шёпотом спрашивает:
— Что здесь происходит? — Её голос дрожит от скрытого волнения. Она чувствует, как что-то неуловимое, скрытое под поверхностью привычного, проникает в эту обыденную сцену.
— Если бы я только мог знать, нам придётся импровизировать, — отвечает Фрай, его взгляд напряжённо бегает по комнате, выискивая любые зацепки. Он замечает, как Саманта с недоумением хмурит брови, не понимая его слов.
— То есть делать вид, что мы в курсе происходящего. Думаю, нужно держаться громилы, раз уж он теперь наш друг, — Фрай улыбается, пытаясь разрядить обстановку, но внутри всё ещё что-то скребёт. Что-то здесь не так. Он подмигивает девушке и медленно продвигается через толпу собравшихся людей, выискивая среди них Клима.
— Я бы не отказалась что-нибудь съесть, — едва слышно шепчет Саманта ему вслед, её лицо полно напряжённого ожидания.
Большинство присутствующих, насколько могут заметить Сэм и Фрай, — мужчины. Одни одеты в рабочую форму с крупной эмблемой компании на спине, другие уже переоделись после смены. Женщины, в основном офисные работники, кухарки и прачки, изредка встречаются среди рабочих. Они стараются держаться вместе, о чём-то шумно болтая и искренне смеясь. Но даже этот смех кажется неестественно громким, словно люди пытаются заглушить им что-то мрачное, висящее в воздухе.
— Раз, раз, проверка звука, — чей-то голос неожиданно раздаётся из динамиков. Фрай напрягается, прищурившись, пытаясь разглядеть молодого человека с микрофоном на сцене.
«Не он», — мелькает мысль в его голове, и напряжение ослабевает лишь на секунду. Но было ли это облегчением? Он и сам не знает. Он знает, кого ищет, но тот всё ещё не появляется.
— Всем привет! — продолжает парень на сцене, и Фрай только сейчас замечает, что у того нет правой руки. То есть, она есть, но искусственная, вся на шарнирах, как у андроидов. Что-то в этом факте вызывает у него странное чувство — это не просто случайность.
— Пожалуй, пора начинать наш праздничный вечер, тем более нашему гостю уже не терпится с вами встретиться.
Толпа вокруг аплодирует. Кто-то позади Фрая громко свистит, оглушая его на мгновение. Он рефлекторно оборачивается, желая увидеть того, кто это сделал, и в этот момент, словно из ниоткуда, рядом оказывается Саманта.
— Ты это видел? Видел? — восторженно кричит она, перекрикивая шум толпы.
— Что именно? — спрашивает он, стараясь подавить раздражение, накатывающее из-за внезапного беспокойства. Он действительно видит что-то странное, но не успевает осознать, что именно.
— Оглянись, Фрай. Посмотри внимательно на всех этих людей, — не успокаивается девушка. В её голосе появляется что-то странное, будто она замечает нечто пугающее, чего он ещё не понимает.
Фрай медленно оглядывается. Голова кружится от множества деталей: лица, одежда, движения... У каждого в этом огромном зале есть какое-то увечье — изъян или уродство. Как же Фрай мог сразу не обратить на это внимание?
— Не может этого быть! — Ощущение реальности на мгновение пошатнулось. Фрай чувствует, как кожа на затылке покрывается мурашками, а внутри всё переворачивается. Он снова смотрит на Саманту, которая отчаянно пытается понять, что происходит. Ещё немного покрутившись на месте, разглядывая каждого, кто попадается на глаза, он тихо произносит ей на ухо:
— Они все калеки!
— Они все калеки! — в один голос с ним повторяет Саманта, её глаза широко распахиваются от ужаса. Но что это значит? Почему все эти люди здесь? Фрай вдруг ощущает нарастающее чувство тревоги. Всё это не случайно. В этой столовой происходит нечто большее, чем они могут себе представить.
К удивлению Дианы, достать лосося к приезду сына оказалось проще, чем отстоять очередь за свежими ягодами в супермаркете «МЕГА ЗВЕЗДА». В Солнечной системе, ягоды выращивают только на Марсе, и в небольших количествах — до станции «СОЮЗ-12» они доходят редко. Информация о поступлении распространяется заранее. Любители экзотики слетаются к торговому центру задолго до открытия, образуя длинные, извилистые очереди.
Диана ставит пенопластовый контейнер на кухонный стол. Садится напротив, задумавшись. Перед ней лежит лишь дюжина розовых клубничек — больше в одни руки не дают. Ягоды, глянцевые, словно отполированные, быстро наполняют кухню своим неповторимым ароматом. Она закрывает глаза, вдыхает.
Когда она впервые попробовала эту клубнику? На Марсе. Прямо перед отлётом на Союз-12. Тогда ей пришлось потратить полторы тысячи кредитов — почти столько же, сколько стоил билет на станцию. Но это было неважно. Она, сжав в руке пакет, подвела Фрая к панорамному окну. Оттуда была видна стартовая площадка. Она села прямо на пол и со слезами на глазах скормила ребёнку всё до последней ягоды. Фраю понравилось. Он тянул к ней свои маленькие ручки, просил ещё, повторяя что-то по-детски, и она не выдержала. Вернулась к буфету за новым пакетом, поклявшись, что её сын никогда и ни в чём не будет нуждаться.
Эти ягоды стоили её последних денег. Денег, оставшихся от выбитого Дианой у РККП единоразового пособия, полагающегося родным, за гибель консула, в данном случае управление консульства таким образом откупилось от надоедливой и много говорящей сумасшедшей на их взгляд пришелицы. Все сбережения ушли на квартиру в центральном кольце станции у орбиты Сатурна и билет для них с сыном в один конец. Тогда она думала: «Новая жизнь. Только я и Фрай».
Сбросив пелену воспоминаний, Диана вздыхает, подскакивает со стула, и начинает торопливо доставать продукты из холодильника. Но мысли о сыне всё ещё блуждают в её голове, не давая сосредоточится на том, что она будет готовить на ужин.
«А где Фрай? Не слишком ли долго его нет?»
Она смотрит на наручные часы. Конечно, он уже взрослый, но всё равно..., когда он дома, под её крылом, её волнует всё — где он, что делает.
Дина откладывает продукты на стол, и хватается за телефон, обдумывая оправдание своему звонку. Она машинально набирает его номер. Телефон звонит. Здесь, дома. В гостиной.
— Забыл, — вслух произносит Диана. Потом добавляет, строже: — Или специально оставил.
Она поднимает телефон. Включает. На экране красуется фотография: Фрай с девушкой. У него смущённое лицо, а девушка смеётся, улыбается. Нежная улыбка мелькнула на губах Дианы. Они стоят где-то на мосту, на фоне сияющих огней столицы. Ещё одно фото: Фрай улыбается девушке. «Она ему явно нравится», понимает Диана. Да и он ей, наверняка. Разве кому-то он может не понравиться? Высокий, статный, чёрные волосы, зелёные глаза — точная копия Виктора. По неведомой ей причине, Фрай всё больше приобретал повадки и даже мимику неизвестного ему лично отца, который как была уверена Диана, одним прищуром или поднятием брови, мог свести с ума любую девушку.
Диана продолжает листать фото. Те же самые выражения, но меняется только фон. Её пальцы уже тянутся, чтобы выключить телефон, как вдруг она застывает. Последнее изображение. Оно словно ударило её током. Артём. Точно он.
Перед её глазами человек, который когда-то в прошлой жизни, помог спастись ей из заключения в бункере.
— Артём? — Судорожно, почти шёпотом, произносит она. Увеличивает фото. Лицо крупнее. Да, это он. Сомнений быть не может. «Что его фото делает в телефоне Фрая?»
Мысли закружились в её голове. Свободной рукой она ищет опору. Не найдя ничего, она обрушивается на диван. Артём помог ей сбежать из бункера. Она думала, что больше никогда его не увидит. Но он здесь. В одном шаттле с её сыном?
Что вообще это фото может делать в телефоне её сына? И главное, что Артём, а это был точно Артём, у неё теперь не было в этом сомнений, призрак прошлой жизни, делает на одном шаттле с её сыном?
Ей захотелось закричать. Миллионы мыслей роятся в голове: «Почему я ничего не знаю? Почему я, капитан республиканского штурмового отряда, не в курсе? Как я могла пропустить это?»
Почему её последний друг с Деметры, с потерянной колонии, которая на самом деле не является Деметрой, находится в Солнечной системе, путешествует, как ни в чем ни бывало, между планетами и станциями, и до сих пор она, капитан республиканского штурмового отряда, пусть и где-то в захолустном уголке вселенной, она, отлеживающая вот уже двадцать лет каждый писк, связанный с этой таинственной историей, ничего об этом не знает?
Диана заволновалась. Где Фрай? Почему он ушёл без телефона? Почему до сих пор не вернулся? Голова кружится. Она вспомнила Виктора. У неё забрали всех, кого она любила. Ради сына она оставила его. Да, она отдала его сама, но вынуждено, ради спасения сына, и теперь она не может потерять ещё и его.
Что-то снова привлекло её внимание. Диана быстро хватает телефон, и судорожно перелистывает фотографии. Не обнаружив ничего необычного, возвращается к последней, на которой Артём. Фото сделано скрытно, значит есть вероятность, что Артём не видел этого, и вообще не заметил Фрая. Но почему Фрай заинтересовался незнакомым ему человеком?
Тут она видит сверток в руке Артёма. Желтый пакет. С таким знакомым изображением в центре.
— Дура! — Кричит она сама себе.
Этот логотип. Она увеличивает изображение. Максимально приблизив сверток, Диана не верит своим глазам. На фоне заснеженных гор в центре наклейки, красуется знакомая надпись: «ДЕМЕТРА».
Загрохотала музыка, и на сцену вышел ещё один человек. Фрай мгновенно напрягается, ощущая волнение, которое он не может объяснить. Он никогда раньше не видел этого парня, а зал, полный людей, взрывается приветствиями так, что даже пол вибрирует. В этом бурном ликовании есть что-то чрезмерное, даже тревожное, как будто радость слишком интенсивна, словно пытается скрыть под собой что-то мрачное.
Молодой человек, примерно возраста Фрая, может чуть моложе, со светлыми волосами, поднимает одну руку и зал затихает. Его лицо кажется Фраю знакомым, но он не может понять откуда.
— Приветствую всех, присутствующих на Титане, сотрудников «Деметры», — проговаривает молодой человек на сцене, поднимая теперь обе руки в знак приветствия. Снова раздались аплодисменты. Движения этого человека кажутся слишком медленными, неестественными, словно он ждёт чего-то. Он стоит неподвижно, давая толпе возможность продолжать кричать. Фрай замечает, как холодные капли пота выступают у него на висках. Музыка, яркий свет, крики — всё сливается в одном грохоте, который давит на грудь, сжимая её, как железный обруч.
Наконец, через несколько минут все начинают успокаиваться, и парень продолжает:
— Вот и настало долгожданное время верной команде отправиться на Землю...
Не успел он договорить, как пол содрогается под ногами. Фрай ощущает, как ледяной страх сковывает его на миг, прежде чем вокруг него раздаются возгласы — сперва удивления, а затем паники. Звук похож на далёкий гром, как будто огромные массы земли движутся под ним. Стол и стулья качаются, посуда с грохотом соскальзывает с поверхности. Возглас ужаса накрывает столовую, словно волна, задевая каждого, включая Фрая и Саманту.
— Что происходит? — Саманта сжимает локоть Фрая, её голос дрожит, глаза полны страха. — Что это? — Продолжает она.
— Не уверен... похоже на землетрясение... На Титане ведь бывают землетрясения? — пытается он рассуждать, но в его голове не остаётся места для логики. Его внутреннее состояние будто парализовано — глухой страх проникает в каждую клетку тела.
Тряска постепенно затихает, но напряжение в воздухе остаётся. Люди начинают успокаиваться, как если бы ничего особенного не произошло, но Фрай не может избавиться от чувства, что всё вокруг стало вдруг слишком хрупким, ненадёжным, как картонные декорации. Человек на сцене пытается успокоить собравшихся, вставляя шутки, но его голос звучит издалека, будто это вовсе не он говорит, а кто-то из другого мира. Фрай не слышит его — в его голове начинают звучать другие голоса, тихие, но отчётливые.
«Бежим! Они вырвались на свободу! Всем эвакуироваться!» — это спокойное, но непоколебимо властное послание отдаёт в его мозгу эхом, затопляя разум необъяснимым ужасом. И тут он слышит это... рычание — низкое, тяжёлое, будто что-то огромное под землёй медленно пробуждается. Этот звук заставляет сердце замирать на доли секунды, но вокруг все продолжают вести себя как обычно. Никто, кроме него, не замечает этого ужасающего звука.
— Нам нужно уходить, — бормочет Фрай, повторяя за голосом в своей голове. Он нервно оглядывается. — Чёрт, что-то здесь не так.
Рычание повторяется с пугающей периодичностью, такое громкое, что Фраю кажется, будто этот звук доносится прямо из динамиков.
«Пора уходить, всем находящимся в центральной башне, собраться в зоне отлёта!» — голоса в его голове продолжают говорить, спокойные, но неумолимые. — «Включите сигнал тревоги! Кто-нибудь!» — эти слова будто разрезают воздух, но они касаются лишь его разума, не достигая других.
«А как же персонал внизу?» — раздаётся другой голос, и Фрай напрягается ещё сильнее. Рычащие звуки становятся громче, их ритм пугающе нарастает, словно неумолимый механизм. Мурашки пробегают по его спине, кровь стынет в жилах.
— Надо валить отсюда! — рявкает он, поворачиваясь к Саманте. Но её нет за его спиной. Голос срывается и, пробивая звуки окружающей толпы, уходит эхом в зал.
Рычание приближается ближе и ближе. Снова заиграла музыка, и люди продолжили прыгать и веселиться.
«Боюсь им не успеть, эти вырвались из клеток и направляются точно в ту сторону»
«Что же мне делать»? — Раздаётся знакомый голос, голос парня, стоящего на сцене. Фрай смотрит на сцену. Человек замер в неестественной позе, словно его поставили на паузу.
«Элиот. Если есть возможность...», — запинается голос. — «Уходи на шестнадцатый уровень».
«К подземке», — отзывается другой женский голос. — «И на поезде до станции бета, там на спасательном шаттле прямиком до ближайшего СОЮЗА».
Фрай, всё это время, следит за неподвижным человеком на сцене. Тот, резко отмерев, и снова став обычным с виду человеком, передаёт микрофон тому, что с искусственной рукой и засобирался со сцены.
— Эй, парень, куда собрался? — появляется Клим, гигант, которого Фрай успел уже позабыть. Его огромная фигура мелькает среди толпы, но его слова звучат неуместно и чуждо. Фрай не ожидал, среди более тысячи человек, снова, наткнуться на здоровяка Клима. — Кажется Фрай...?
— Где Саманта? — Клим говорит что-то ещё, но Фрай едва слышит его. Он пытается перекричать музыку и людей, но слова размываются в хаосе.
— Что случилось, дружище? — Здоровяк, не ожидая такого поведения в ответ, растерявшись начал высматривать среди рабочих девчонку.
— Сэ-э-э-эм! — Продолжает кричать Фрай.
— Я здесь, что произошло?
Саманта оказывается рядом, как ни в чём небывало, с кружкой пива в руке.
— Пиво? — спрашивает она, поднимая руку, словно это обычный вечер в пабе, а не то, что сейчас происходит. Фрай замирает на мгновение, ошеломлённый её спокойствием, но рычание в его голове теперь перекрывает всё. — Ужасно захотелось пить, но здесь только пиво.
Кажется, что животных, издающих такие звуки не существует.
— Некогда, нам нужно спешить на шес..., — он вспоминает про торчащего возле них любопытного Клима. Подходит ближе к Сэм, и склонившись к уху шепчет, чтобы тот не слышал: — Валим от сюда, тут происходит что-то странное..., — он хватает девушку за руку и направляется к выходу, но потом понимает, что совершенно не знает куда нужно идти. — Слушай, Клим, дружище, — слегка передразнивая здоровяка начал он, — Ты случайно не знаешь как отсюда добраться до шестнадцатого уровня? Нам нужно до подземной станции.
— Что случилось, дружище, вечер ведь только начался...
Клим замолкает на мгновение, затем начинает что-то бурчать, но тут раздаётся резкий визг женщины. Этот звук пронзает воздух, как нож, заставляя кровь застынуть в венах. Ещё несколько криков перекрывают гул музыки. Фрай чувствует, как его мышцы сжимаются, дыхание сбивается. Он понимает, что всё хуже, чем казалось.
Клим, а затем и Фрай с Самантой стали высматривать, что же там происходит, но Фрай кажется уже всё понимает и без этого.
— Клим, мать твою, сваливаем отсюда! — кричит он, снова хватая Саманту за руку, и в это мгновение видит выражение лица Клима.
Здоровяк, которого он все это время считал неуязвимым, выглядит так, будто увидел нечто невообразимое. В его глазах отражается первобытный страх, и это пугает Фрая сильнее всего. Он никогда не подозревал, что такие огромные люди как Клим, могут чего-либо бояться, отчего ему стало ещё страшнее.
Музыка стихает, как будто её выключили, но на её место приходит рычание — громкое, мощное, разрывающее воздух. Теперь оно не в голове Фрая, оно здесь, рядом. Толпа вдруг разлетается в панике, люди с криками бросаются врассыпную, толкая друг друга. Все рвутся к выходу, не разбирая пути.
Клим даже не стал спорить. Он указывает рукой к западному выходу, что в стороне напротив сцены. Хватает Саманту на руки, как куклу, и рычит:
— За мной! Не отставай! — как танк, он устремляется к маленькой двери за сценой.
Где-то сзади и сбоку крики и пугающее рычание, или звуки, напоминающие рычание, продолжаются, но Клим, не оборачиваясь, уносит прочь Саманту. Фрай в смятении бежит за здоровяком, но то и дело, оглядывается назад. В ту сторону. Он должен посмотреть на существо издающее скрипящее до ужаса рычание. Он знает, что должен увидеть это. Увидеть, что за ними гонится.
И наконец он видит.
Нечто чёрное. Настолько чёрное, что кажется, будто оно поглощает свет. Словно тень, это скользит между людей. Существо, на пару голов выше любого в этом зале, лишь издали, силуэтом похожее на человека, но с вытянутыми, крючковатыми руками и змеевидным телом.
Открывая рот-голову, оно шумно вдыхает, издавая пугающий рычащий звук, переходящий в рокот. Его пасть, опоясанная острыми клыками, раскрывается, как бутон чёрного цветка, и из неё вырывается мерцающая пыльца. Эта пыльца обволакивает людей, и те падают, задыхаясь и корчась на полу. Тех же, кто попадается под руку, существо резким движением своей ужасающей пасти, моментально обезглавливает.
Фрай успевает насчитать с десяток таких существ прежде, чем тяжёлая рука Клима хватает его за шиворот и вырывает из этого кошмара. Здоровяк втаскивает его в маленькую дверцу. И только за дверью Фрай понимает, его сердце бьётся так сильно, что кажется, вот-вот выскочит из груди.
Небольшой черный фургон стремительно направляется к северу от купола Аркадии. Там, где аэрошоссе плавно уходит к туннелям до Утопии, фургон сбавляет скорость и не дождавшись поворота, сворачивает в противоположную сторону, на восток. Снова набрав обороты, автомобиль огибает продовольственные склады крупнейшей фермерской гильдии «Када и Штарт» и, не достигая самих фермерских угодий, опять уходит на север, прямиком к не спящей промзоне.
Несмотря на внушительную скорость, фургон летит очень аккуратно, соблюдая все правила свободного передвижения, словно везёт что-то хрупкое, но очень дорогое. Он не похож на другие грузовые автомобили. Полностью чёрный, с тонированными стёклами и без опознавательных знаков, он едет по необычному для АДСР маршруту. Рейс явно забронирован частной корпорацией, либо правительственным органом. Хотя на служебный транспорт, фургон не похож. У задних дверей смонтирован специальный подъёмник, способный не только выгрузить груз из салона, но и погрузить его куда-то ещё.
Фургон снова сбавляет скорость и уходит с дороги вниз, к кажущимся заброшенными, промышленным постройкам. Там внизу, в полной темноте стоит небольшой шаттл. Элиот замечает его очертания, благодаря свету Деймоса, просачивающемуся сквозь энергокупол. Он хотел бы рассмотреть шаттл лучше, но фургон уже сменил траекторию полёта, направившись прямиком на громадину.
Мать сидит рядом. Молча поглаживает руку мальчика, будто пытается себяуспокоить. Элиот не чувствует её прикосновения, но краем глаза видит все движения. Она хлюпает носом. Словно прощается навсегда. Это раздражает его. Она говорила, что скоро всё изменится. Что ему станет легче, а то и вовсе он сможет вернуться к полноценной жизни. Но Элиот давно не верит в подобные речи. Она обещала так много раз. Ведясь и надеясь на уверения врачей, целителей, и даже на пустые слова приезжих шарлатанов.
— Прекрати, — раздаётся противный синтезированный голос электронного прибора, вмонтированного в его громоздкую коляску.
В голову Элиота вшит специальный чип, с помощью которого, он может отправлять свои слова в эту штуку. Когда-то, ему пришлось долго тренироваться, чтобы научиться отделять мысли, от импульсов речи, отправляемых в этот прибор.
Фургон плавно спускается вниз, его фары отражаются от металлических стен промышленных строений. Темнота вокруг кажется поглощающей, будто она жива и готова сожрать всё, что войдёт в её пределы. Шаттл стоит в тени, его угловатый корпус выглядит почти нереальным, словно его вырезали из самой тьмы. Элиот чувствует, как внутри его закипает странное беспокойство — ощущение, будто что-то ужасное вот-вот произойдёт, словно этот шаттл несёт в себе нечто...
Новое... Загадочное... Пугающее...
— Прекрати это, — снова повторяет синтезированный голос его коляски, на этот раз громче. Жаль он не передаёт интонацию его раздражения.
Элиот на секунду вздрагивает, выведенный из размышлений резким звуком. Он ненавидит этот голос. Холодный, безэмоциональный, как и все вещи, которые его окружают в последние годы.
«Только современная медицина поможет тебе», повторяет обычно отец. Но все эти обещания давно стали для Элиота пустым звуком.
Мать продолжает сидеть рядом, её рука дрожит, несмотря на кажущуюся уверенность в её движениях. Она не замечает, что своими нежными поглаживаниями лишь усиливает его раздражение. Её нос всё ещё хлюпает, и от этого звука у Элиота начинает нарастать чувство бессилия. Он чувствует, как крупинки жалости к матери начинают собираться где-то в области груди. Отчего злоба, словно наперегонки, быстрее поднимается внутри него, как тёмное облако, сворачивающееся у основания его макушки.
«Почему она продолжает это делать? Она ведь знает, что это бесполезно».
Хочется закричать. Но, как всегда, он не может сказать это вслух. И не только потому, что заперт в своём теле и ограничен возможностью отправлять только холодные, короткие команды через этот бесполезный прибор.
Фургон останавливается у шаттла. Элиот ощущает лёгкий толчок от замедления, но не может избавиться от ощущения, что это больше похоже на предчувствие катастрофы. Нет. Не катастрофы. Изменений. Легкие дрожат, воздух будто становится густым, почти удушающим. Мать делает глубокий вдох, но её глаза не поднимаются от пола.
— Готовьтесь, мы почти на месте, — сухой мужской голос доносится откуда-то из передней части фургона. Звук едва долетает до них через гул работающих двигателей. Элиот слышит и в этом голосе нечто новое — оттенок напряжения, возможно даже тревоги, но он не может понять, что именно в нём звучит не так. Мать не реагирует на слова. Элиот наблюдает за ней в отражении стекла. Она словно погружена в свои мысли, её дыхание учащается, а глаза затуманены.
Фургон останавливается, и гул двигателя стихает, оставляя после себя звенящую тишину. Вдалеке слышно приглушённое шипение гидравлики шаттла, и дверь фургона начинает медленно опускаться. Снаружи всё ещё царит темнота, но холодный свет от луны освещает ближайшие объекты серебристыми бликами.
Элиот не хочет выходить. Каждая клетка его тела кричит, что это неправильно, что это место — конец всего. Всего о чём он когда-то мечтал. Он не верит больше в то, что где-то впереди его ждёт исцеление или новая жизнь. Всё это кажется чем-то из далёкого сна, не реальностью. Теперь он видит только мрачный шаттл и его жуткие тени, которые медленно поглощают фургон.
— Прекрати, сука, — снова синтезирует коляска, но на этот раз Элиоту хотелось бы, чтобы голос звучал как стон, как эхо того ужаса, что проникает в его сознание.
В этот момент, Элиот наконец понял, чего он боится. Теперь понял.
С каждой новой попыткой, ему становится страшнее, что в очередной раз, никто и ничто не сможет помочь его состоянию. Только сейчас всё по-другому. В этот раз. Он понимает, что попыток больше не будет. Это конец. Он не сможет так больше существовать.
Мужчина в чёрной униформе открывает дверь. Он высокий, с резкими чертами лица, его движения механически чёткие, как будто он сам — часть машины. В его глазах холодное безразличие, и от этого взгляда Элиоту становится не по себе.
— Время пришло, — говорит он, не глядя на мальчика, а обращаясь скорее к матери. Та кивает, но её тело замедленно, будто она с трудом понимает, что происходит.
Металлические руки манипуляторов мягко и аккуратно подхватывают его коляску, но он чувствует их холод, который пробирается до костей. Его руки и ноги неподвижны, но разум кричит. Он хочет бежать, убежать отсюда, подальше от этих холодных людей, от этой пустоты, что поглощает всё вокруг. Элиота переносят в шаттл. Закрепляют коляску к полу.
Внутри шаттла тихо, только гулкий звук работающего оборудования отдается эхом. Всё вокруг стерильно белое, как в больничной палате. И свет. Яркий. Неестественный. В этом свете нет ничего спасительного. Это свет как в операционной, свет места, где что-то должно случиться — что-то необратимое.
— Мам, что происходит? — спрашивает он через свой прибор, но голос машины, как всегда, звучит отстранённо и бесчувственно. Мать поворачивается к нему, её глаза красные от слёз, но она улыбается. Эта улыбка пугает его больше всего.
— Всё будет хорошо, — шепчет она, хотя её голос дрожит.
Но Элиот больше ей не верит. Он чувствует это внутри — то, чего она не говорит.
Эмилия смотрит на встретивших их людей в чёрной униформе. Кивает. И, ещё раз обернувшись на сына, выходит наружу.
— Здравствуй, Элиот, — спокойно произнесла Тамара, осторожно ступая к механическому креслу, как будто боясь потревожить хрупкий покой. К нему парень прикован с раннего детства.
Он молчит в ответ.
Всё вокруг замерло.
— Тебе не стоит нас бояться, — Тамара произносит слова ровно, почти бесстрастно, но в её голосе есть нечто убаюкивающее.
Молчание тянется, и она, избегая взгляда, медленно обходит громоздкую коляску, пока не оказывается напротив его лица. Теперь, Тамара заглядывает прямо в его глаза, пытаясь поймать взгляд Элиота.
— Я не боюсь, — раздаётся электронный голос из синтезатора речи, установленного на подлокотнике коляски, такой холодный и безликий. Кажется, что он исходит из глубины сознания мальчика, как тихий шёпот из чёрной тени.
Руки и ноги Элиота плотно зафиксированы, стянуты широкими ремнями. Тело скрючено. Застыло в неудобной, полусидящей позе. Он не в силах даже повернуть голову, и от этого его неподвижность кажется ещё более удушающей. Тамара понимает, что он проводит в этой неудобной позе большую часть своей жизни.
— Это хорошо, — шёпотом произносит Тамара, медленно протягивая руку. Её пальцы не дрожат, но кажется, будто сама мысль о прикосновении пугает её. Она почти неосознанно тянется к парню, как будто хочет передать ему каплю своего спокойствия.
— Я всё равно не почувствую, — говорит Элиот.
Рука замирает, не касаясь его.
Тишина.
— Это ничего. Скоро всё закончится, — Тамара старается говорить спокойно, стараясь скрыть лёгкую неуверенность в голосе.
Его лицо, которое должно было быть светлым и открытым, в другие времена оно могло бы покорять сердца юных девушек, застыло в пугающей гримасе. Рот перекошен, а у уголков губ виднеется засохшая слюна.
— Мама считает, что вы сможете помочь мне, — ровно, совершенно не передавая эмоций, продолжает синтезатор.
Тамара отстраняется, но остаётся в той же позе.
— А ты, конечно, в это не веришь, — тихо произносит она. Слова тянутся медленно, словно пытаясь пробраться сквозь глухую стену. — Но наши возможности гораздо выше, чем у вашей медицины.
Снова повисает долгая пауза. Это напоминает игру в шахматы. Где каждый шаг, может решить исход партии. Элиот, кажется, обдумывает её слова, но его неподвижность лишь усиливает ощущение, что время застыло.
— Ваши? — Металлическим тоном уточняет он. Голос отголоском эха разносится по пустому светлому отсеку. — Кто вы? Где она вас нашла?
— Мы называем себя Посланниками, — Тамара выпрямляется, делая шаг назад, будто освобождаясь от невидимой тяжести. — И это мы её нашли. Точнее, нашли тебя.
— Посланники? Совсем как новая партия в сенате...
Она улыбается — слабо, едва заметно.
— Я вижу, ты разбираешься в политике..., — кивает Тамара.
— Я много в чём разбираюсь, — не даёт закончить Элиот. Его голос всё такой же безэмоциональный, лишённый интонаций, но в этом безразличии Тамара слышит отчаяние. — Моя мама — сенатор, — произносит он и не на долго замолкает. — Единственное, что я могу делать сам — это передвигаться на этой машине и читать всё подряд в интранете.
Тамара не сводит с него глаз. Он кажется ей хрупким, словно стеклянная статуэтка, которая вот-вот разобьётся на тысячи осколков. Его беспомощность гипнотизирует её. Сколько же боли испытал за свою жизнь этот человек... Не физической, а душевной. Боли, что невозможно унять ни словами, ни прикосновениями...
«Тамара, пора вылетать на орбитальную станцию, — раздаётся голос навигатора в её голове. — АДСР дали добро. Я прокладываю маршрут».
Тамара на секунду закрывает глаза, словно стараясь прогнать свои сомнения, но затем тихо вздыхает.
«Мы почти готовы», — мысленно отвечает она, возвращаясь к реальности.
— Ты должен довериться нам, Элиот, — теперь она говорит вслух, намеренно придавая уверенность каждому звуку. Её голос становится твёрже, как будто от этого зависит успех всей миссии.
Молчание. Время тянется бесконечно долго.
— Значит, вы думаете, что поможете мне? — спрашивает он. Голос всё тот же синтезированный, но в самих словах уже мелькает что-то, похожее на надежду, скрытую под слоем ледяного безразличия машины.
Тамара замечает, как по его щеке медленно скатывается слеза. Он опускает глаза, единственное движение, которое может сделать сам.
— Мы сделаем всё, что в наших силах, — шёпотом обещает она. Наконец, Тамара осмеливается подойти ближе. Наклоняется. Почти касаясь его лица своим дыханием, она мягко дотрагивается ладонью до его щеки, словно боясь причинить боль. — Только...
Голубые глаза Элиота вновь приподнимаются и впиваются в лицо Тамары.
— Только, ты не сможешь больше вернуться домой, — заканчивает она, совсем невесомо, её голос почти срывается.
— Я и не хочу больше домой.
Тамара достаёт салфетку и заботливо вытирает его щёку и подбородок. Её движения размеренные, словно она боится нарушить этот хрупкий миг. Затем она переводит взгляд на шлюзовую дверь, ведущую вглубь шаттла.
«Принесите вакцину», — приказывает она кому-то мысленно.
В ту же секунду дверь плавно открывается, и в ярко освещённый отсек входит человек в белом медицинском комбинезоне. Он подходит ближе и молча передаёт Тамаре шприц.
Она бережно принимает его, как церемониальную реликвию, и осторожно тянется к руке Элиота.
— Это поможет тебе уснуть, — спокойно произносит она, вставляя иглу в вену мальчика. — Ты не почувствуешь боли, когда начнётся переход.
— Переход куда? — Всё так же бесстрастно спрашивает синтезированный голос, хотя глаза Элиота уже закрыты, а его сознание затухает. В этом вопросе больше нет протеста — только уставшее любопытство.
Его веки медленно опускаются, словно против воли. Дыхание замедляется, ритм сердца становится ровнее, словно он наконец-то нашёл покой.
— В новую жизнь, — Тамара произносит это едва различимо, понимая, что он уже не услышит её слов. — До встречи в сознании, Элиот.
Она торопливо выходит из грузового отсека, оставляя его в тишине. Едва закрываются двери, из открывшихся створок вентиляционных отверстий в отсек медленно начинает проникать, сверкающая на свету пыльца. Она обволакивает Элиота, поднимаясь, словно туман, убаюкивая его в последний раз.