СЧАСТЬЕ.
Рядом с кабинетом Эланджера была ещё одна дверь. Не такая массивная, как в гостиную, но прочная, с красивой медной ручкой. Это была её комната. Не будуар, не гардеробная.
Библиотека.
Эланджер приказал сделать её сразу, как только проект дома был готов. «Без неё твоему сердцу будет тесно», — сказал он тогда, и это была одна из самых длинных и пронзительных фраз, что он ей сказал о будущем. Комната была небольшой, но идеальной. Высокие стеллажи из светлого ясеня до самого потолка. Узкое, высокое окно с видом на еловую чащу и клочок озера. Глубокое кресло у камина с оттоманкой для ног и торшером с зелёным абажуром.
И книги.
Книги, которые она собирала по крупицам, как драгоценности. Здесь стояли тома, привезённые из их единственной поездки в уцелевшее летнее поместье. Здесь были книги, купленные в Милане и Венеции — по истории искусств, астрономии, ботанике. Но главное сокровище занимало отдельный шкафчик с застеклёнными дверцами, будто это были не фолианты, а редкие бабочки. Это были те самые книги. Которые Чарльз когда-то назвал «неподходящими» или «опасными для женского ума».
Вольтер. Монтескьё. «Франкенштейн» Мэри Шелли. Томик Байрона с пометками на полях. Романы о путешествиях, где героини были не украшением гостиной, а покоряли моря. И даже несколько медицинских трактатов, которые Чарльз сжёг бы при первой возможности, увидев в её руках. Каждая книга здесь была победой. Не только над цензурой брата, но и над той запуганной частью себя, что привыкла соглашаться, опускать глаза и считать свои интересы чем-то второстепенным.
Иногда, особенно в последние недели беременности, когда ходить было тяжело, она проводила там целые часы. Сидела в кресле, положив ноги на оттоманку, а книгу — на округлившийся живот, и читала вслух. Тихим, ровным голосом она читала своему ещё не рождённому ребёнку о звёздах, о правах человека, о приключениях и монстрах, созданных людьми. Это был её тихий манифест. Обещание, что её дитя вырастет в мире, где знание — не запретный плод, а воздух. Где любопытство — не грех, а двигатель жизни.
Эланджер заходил туда редко, почти благоговейно. Он не понимал половины названий, но видел свет на её лице, когда она сидела среди этих полок. Для него эта комната была материальным воплощением её свободы. Так же, как он подарил ей копию рояля, он подарил ей это пространство — где ни один Чарльз, живой или мёртвый, не мог сказать ей «не смей». Однажды, застав её там спящей с раскрытой книгой на коленях, он не стал её будить. Просто взял с полки плед тёплый, шерстяной, бардового цвета и осторожно укрыл её. Потом сел на корточки рядом и смотрел, как её грудь равномерно поднимается и опускается, а пальцы даже во сне лежат на корешке книги, будто охраняя свою территорию.
В тот миг он понял, что сражался и побеждал не только за её жизнь, но и за это — за право этой упрямой, умной, прекрасной женщины иметь свой собственный, ни от кого не зависящий, мир в переплётах и бумаге. И эта победа казалась ему едва ли не важнее всех остальных. Так что библиотека была не просто комнатой. Это был памятник её воскресшему «я».
И он стоял прямо рядом с его кабинетом — не как приложение, а как равная часть их общего дома. Два сердца, два ума, два мира, выбравшие существовать вместе в полном доверии и уважении.
***
Зима была их любимым временем для верховых прогулок. До беременности, когда тело Эвелин было ещё легким и послушным, а дух — жаждал простора после долгих часов в тепле дома. Это был всегда один и тот же ритуал. Эланджер выводил из тёплой конюшни двух коней: Астру, её кобылу, уже одетую в тёплую попону, и Тень, своего вороного великана, который фыркал в морозном воздухе, выпуская клубы пара, похожие на дым.
Эланджер помогал Эвелин оседлать Астру — его руки, грубые и сильные, были невероятно бережны, когда он проверял подпруги и поправлял стремя под её ногой. Их путь лежал не по дорогам, а напрямик — через их лес, к дальним склонам, откуда открывался вид на всё озеро, лежащее, как огромное зеркало, оправленное в серебряные берега.
Снег лежал нетронутым, глубоким, и только следы зайцев да лисьи цепочки змейками убегали в чащу.
Они ехали рядом.
Неспешным шагом, наслаждаясь хрустом копыт по насту и абсолютной, оглушительной тишиной, которую дарит только зима в горах. Воздух был таким холодным и чистым, что резал лёгкие, но внутри от движения и красоты разливалось жаркое, живительное тепло. Эвелин обычно молчала первые полчаса, просто впитывая пейзаж. Её щёки розовели, глаза сияли влажным блеском от мороза, а из-под меховой оторочки капюшона выбивались золотистые пряди, тут же покрывавшиеся инеем. Она смотрела на заснеженные ели, похожие на гигантские свадебные торты, на синеву теней в оврагах, на бездонную высь неба. В этом была красота без трагедии. Снег не напоминал ей о пожаре — он был слишком новым, слишком искристым, слишком чистым. Эланджер ехал, постоянно краем глаза следя за ней. Не как страж, а как соучастник восторга. Он видел, как её лицо оживает, как она вдруг указывала рукой в меховой рукавице:
—Смотри! След рыси! Или: —Кажется, на той сосне сидит филин. Видишь, такой комочек у ствола? Он смотрел, куда она показывала, и чаще всего видел. Его звериные чувства, всегда настороженные, теперь служили другой цели — делиться с ней чудом этого дикого мира, который был теперь и их миром. Иногда они останавливались на краю поляны, спрыгивали с лошадей и шли по пояс в снегу, оставляя две пары следов. Эланджер молча снимал с себя плащ и стелил его на ствол поваленного дерева, чтобы она могла сесть. Они делились термосом с горячим шоколадом или пряным вином, и пар от их дыхания смешивался в морозном воздухе. В такие моменты разговоры текли тихо и легко. Она могла рассказывать о прочитанной книге.
Он — о планах расчистить весной старую тропу к водопаду. Они строили планы. Не грандиозные. Маленькие, уютные: посадить здесь сирень, построить там беседку, чтобы летом пить чай. Эти планы были кирпичиками их общего будущего, и проговаривать их в этом снежном безмолвии казалось особенно важным.
Потом, на обратном пути, когда солнце клонилось к вершинам гор, окрашивая снег в розовый и персиковый, они иногда позволяли себе рысь. Астра легко переходила на резвую рысь, и Тень тут же подхватывал ритм. Ветер свистел в ушах, брызги снега летели из-под копыт, мир превращался в сверкающую бело-синюю полосу.
И Эвелин смеялась — тот самый, свободный, полногрудый смех, который был для Эланджера самой дорогой наградой. Возвращались они затемно, с обмороженными щеками, сверкающими глазами и чувством, будто они украли у зимы кусочек её волшебства и принесли с собой. В конюшне, ухаживая за лошадьми они уже молчали, но тишина между ними была насыщенной, тёплой, полной невысказанного счастья. Эти прогулки были не просто развлечением. Это были акты совместного освоения мира. Каждая тропка, каждое дерево, каждый вид становились их достоянием. Они помечали территорию не заборами, а воспоминаниями: «здесь мы видели лису», «тут у Астры подкова разболталась», «на этом месте ты сказал, что хочешь, чтобы наш ребёнок тоже любил снег».
И глядя, как Эвелин, сияющая и уставшая, забирается с его помощью из седла, Эланджер понимал, что эти поездки — лучшее, что он мог дать ей после всех лет заточения. Не роскошь, не драгоценности, а простор, скорость и безмолвное согласие природы, которая принимала их обоих — бывшего раба и бывшую пленницу — как своих законных хозяев.