НОВЫЙ ДОМ.
Год спустя.
Дом у озера.
Зима на пороге.
Их дом не был виллой. Это было прочное, уютное каменное строение в альпийском стиле, будто выросшее из самой земли на берегу огромного, зеркального озера, которое теперь принадлежало им. С одной стороны - бескрайняя синева воды, с другой - в двух шагах начинался густой, тёмно-зелёный еловый лес, напоминавший Эланджеру о воле, но без угрозы. Внутри царило тепло в прямом и переносном смысле. Стены, обшитые деревом, были выкрашены в тёплые, глубокие тона: бардовый - как цвет выдержанного вина и её любимых вечерних платьев, рыжий - как осенние листья и шкура Астры, золотистый - как отблеск солнца на снегу и на оправе единственной семейной реликвии.
На стене в гостиной, над камином, где всегда потрескивали дрова, висел портрет. Эвелин восстановила его сама, по памяти и из обгорелых фрагментов, найденных в руинах. На нём она, малышка лет пяти, сидит на коленях у улыбающейся матери. Отец стоит сзади, рука на плече десятилетнего Чарльза. Лицо мальчика ещё не искажено озлобленностью, в нём лишь обычная детская серьёзность. Эланджер сначала настороженно относился к этой картине, но понял: для Эвелин это не память о брате-тиране, а якорь к тому времени, когда слово «семья» ещё не было проклятием.
Она смотрела на него не с тоской, а с лёгкой грустью и благодарностью за те несколько счастливых лет.
Теперь, под портретом, зарождалась их собственная семья. Марта, выжившая в тот страшный день, потому что уехала навестить больную сестру, стала для них больше чем служанкой. Она была живой нитью, связывающей их с прошлым без ужаса, хранительницей бытового уюта и единственным человеком, кто мог безнаказанно отчитывать графа.
И сейчас была одна из таких сцен. Эвелин, на восьмом месяце, напоминавшая спелый, счастливый персик в просторном платье цвета красного вина, пыталась нагнуться, чтобы поднять упавший клубок шерсти. Эланджер, работавший с бумагами у стола, его «бизнес» сводился к мудрому управлению их капиталом и продаже отличной древесины из их леса, вскинулся как от выстрела.
- Не двигайся! - его голос прозвучал резко, по-командирски. Он в два шага преодолел комнату, опередив Марту, и поднял клубок, сунув его Эвелин в руки с видом человека, предотвратившего катастрофу вселенского масштаба. - Сиди. Сиди, я сказал. Хочешь чаю? Укрыться? Ноги не мёрзнут? Марта, вытиравшая пыль с полки, фыркнула.
-Ваше сиятельство, - начала она с преувеличенной почтительностью, от которой у Эланджера задёргался глаз. - Если леди графиня захочет согреть ноги, она, я полагаю, способна сказать сама. А если захочет уронить всю шерсть в округе, то так тому и быть. Ребёнка она не растеряет оттого, что нагнётся за клубком. Вы её задушите своей опекой раньше, чем он родится. Эланджер обернулся к ней, и в его взгляде на миг мелькнула знакомая, диковатая ярость, но Марта лишь подняла бровь, будто говоря: «Ну?».
-Она... она не должна напрягаться, - пробормотал он, сдавшись под её испытующим взглядом.
- А должна сидеть как кукла на полке? Вы лучше дров принесите, воздух свежий глотнёте, а то тут уже пахнет не елью, а перегретой курицей-наседкой, - парировала Марта, скрывая улыбку.
***
Кабинет Эланджера был небольшим, строгим помещением с видом на озеро. Здесь стоял его массивный дубовый стол, заваленный не отчётами о поместьях, а чертежами лесных делянок, счетами от строителей и книгами по коневодству. Но главным украшением стала большая, мягкая кресло-качалка у окна, обитое темно-зелёным бархатом.
Её кресло.
Сейчас Эвелин сидела в нём, откинув голову на высокую спинку. Одна рука лежала на столешнике, другая нежно, медленными кругами гладила огромный, твёрдый живот. За окном уже стемнело, озеро слилось с небом в сплошную чёрную бархатную ткань, усеянную искрами звёзд и отражением их тёплого окна.
- Я думаю, у нас будет девочка, - заговорила она задумчиво, глядя в темноту. - У неё будут твои упрямые брови и этот взгляд исподлобья, когда она не будет согласна. Но мои пальцы. Длинные. Чтобы играть.
Эланджер, стоявший у камина и поправлявший поленья, замер. Он повернулся, его лицо в свете пламени было серьёзным.
-Мальчик, девочка... - он сделал паузу, подбирая слова. - Не важно. Важно, чтобы было здоровое. Крепкое. Чтобы не болело. Всё остальное - не важно.
В его голосе не было разочарования. Была голая, животная правда его любви. Он, чьё детство закончилось болезнью и клыками, больше всего на свете боялся за хрупкость этого нового существа. Его мечта была проста: здоровый ребёнок. Потому что всё остальное - любовь, защита, будущее - они с Эвелин уже могли дать. Она улыбнулась, понимая его без слов, и продолжила гладить живот.
-А я хочу, чтобы у него были твои волосы. Тёмные, непослушные. И чтобы он так же... молчаливо заботился о тех, кого любит. Не словами, а делом. Как его папа.
Эланджер отвернулся к огню, чтобы скрыть внезапную влажность в глазах. Её слова были тёплым одеялом, накинутым на его душу. Дом, который они построили, был их миром в миниатюре.
В гостиной, над камином, всё так же висел тот самый восстановленный портрет - призрак счастливого прошлого, которому они нашли место, но не позволили властвовать. А в углу, у окна, стоял рояль. Не тот, сгоревший. А его точная, искусно выполненная копия, которую Эланджер заказал лучшему мастеру в Милане. Он не говорил, сколько это стоило. Он просто однажды привёл её в комнату, сорвал покрывало и стоял, наблюдая, как её глаза наполняются слезами не горя, а благодарной радости. Теперь на рояле стояли две уцелевшие безделушки её матери: фарфоровая танцовщица с отбитой, но бережно приклеенной рукой и серебряная шкатулка для ниток.
Их они нашли в том самом, летнем прибрежном поместье её детства, куда съездили однажды, уже будучи мужем и женой. Там не было призраков, только пыль и воспоминания. Они забрали эти безделушки, как талисманы.
Конюшня, тёплая и пахнущая сеном и деревом, была пристроена вплотную к дому, с дверью прямо из прихожей. Кроме Астры, сияющей здоровьем и счастливой ленью, там теперь жил его конь. Вороной, как самая тёмная ночь, крупный, мощный, с непокорным нравом, покорившимся только железной воле Эланджера.
Его звали Тенью - в шутку, потому что куда бы ни шёл граф де Торн, этот чёрный великан всегда был где-то рядом, как его вторая, звериная тень. Иногда, особенно ближе к ночи, когда усталость брала своё, в речи Эвелин проскальзывали детские, капризные нотки.
-Я не хочу этот отвар из трав, который Марта варит, - могла она сказать, морща носик. - Он горький. И пахнет старым лесом. Я хочу лимонного льда... такого, как в тот день в городе...
Или, глядя на снег: -Я не могу надеть эти уродливые тёплые сапоги! Они как чугунки! Я хочу туфельки... лёгонькие... Эланджер слушал это, и уголки его губ непроизвольно дёргались в улыбке. Эти капризы были не блажью графини. Это была та самая Эвелин - избалованная, живая, упрямая девочка из великого дома, которая когда-то потребовала, чтобы он научил её фехтовать. Та, что смеялась, упав на него в оранжерее. Та, чей дух не сломили ни горе, ни страх. Её капризы были для него музыкой, доказательством, что под грузом пережитого ужаса и взрослой ответственности её истинное «я» живо, защищено и позволяет себе быть уязвимым. Только с ним.
Он никогда не потакал ей слепо. На отвар из трав смотрел строго, пока она с недовольным видом, но послушно его не допивала. А вот лимонный лёд... на следующий день кто-то обязательно отправлялся в город. И сейчас, глядя на неё в кресле, такую огромную, беззащитную и бесконечно дорогую, он чувствовал, как его мир, когда-то состоявший из боли, цепей и тьмы, сузился до этого тёплого, освещённого огнём кабинета, до звука её дыхания и тихого постукивания по стеклу первой снежной крупы.
Он был дома.
И это было сильнее любых титулов, богатств или побед. Это было всё, о чём он когда-либо смел мечтать в самые страшные ночи своей жизни.