Клетка с видом на сад

На следующее утро вернулся граф. Чарльз наблюдал за ними исподлобья.
- Эланджер, - грубо подозвав к себе раба, начал Чарльз. Мужчина молча подошел к хозяину, дабы не провоцировать его еще больше. Видимо, за всю прошедшую неделю, что его не было, планы не срослись.
- Отправься в город, - протягивая Эланджеру огромный конверт, продолжил мужчина. - Адрес написан внутри конверта, передай его моему человеку и купи мясо на рынке. - подозрительно спокойно произнес мужчина. Эланджер, поклонившись, ушел за каретой, напоследок соприкоснувшись взглядом с Эвелин.
Девушка проводила его тревожным взглядом, тут же отводя его. Встретившись со взглядом своего брата, она осознала страшную вещь.
Он все понял.
Его контроль, железный и абсолютный, давал трещины. Она ускользала. Не только физически, уходя на долгие «прогулки», но и духовно. Её мысли были где-то далеко, её сердце было закрыто для его наставлений и угроз.
Он терял её.
И виной всему была эта тень. Этот зверь, которого она, в своём безумии, очевидно, возвела в ранг возлюбленного. Чарльз был в ярости.
Последней каплей стало утро, когда он застал её у окна в столовой. Она смотрела в сад, где Элайджа грузил на телегу дрова. И на её лице было такое выражение тихого, безмятежного счастья, какой Чарльз не видел с её детства. Выражение, которое он не мог вызвать у неё ни угрозами, ни подарками, ни заботой. Это счастье было подарено другим. И оно было адресовано не ему.
***
К полудню «Темнолесье» опустело. Воцарилась звенящая, гнетущая тишина. Эвелин, чувствуя странную тревогу, решила оставаться в своей комнате. Чарльз вёл себя непривычно спокойно, почти ласково, что пугало её больше криков. Вечером он предложил ей спуститься к ужину, который приготовил сам - простой, холодный. Они ели в огромной, пустой столовой, и каждый звук ножа о тарелку отдавался эхом. Он много говорил о детстве, о родителях, его голос был ровным, но в глазах стояло что-то неподвижное, стеклянное. Когда она встала, чтобы уйти, он мягко сказал:
- Останься. Выпьем ещё чаю. Поболтаем, как раньше.
- Я устала, Чарльз, - попыталась возразить она, инстинктивно отступая к двери.
- Я сказал, останься. В его тоне впервые за вечер прозвучала сталь.
Она замерла.
И в этот момент он поднялся из-за стола. Всё произошло стремительно. Его спокойствие испарилось, как будто его и не было. Лицо исказила судорога накопленной ярости, ревности и безумия. Он перешагнул через стул, и его рука, сильная и беспощадная, впилась в её запястье.
- Чарльз! Пусти! - вскрикнула она, пытаясь вырваться. Но его хватка была железной. Он не слушал. Его глаза смотрели сквозь неё, в какую-то свою, искажённую реальность.
- Всё кончено, Эвелин, - прошипел он, таща её к двери. - Игры в свободу, в любовь к твари... Всё кончено. Я очищу тебя. Верну тебя. Ты моя сестра. Моя кровь. Моя.
- Ты с ума сошёл! Выпусти меня! - Она билась, царапала его руку ногтями, но он, словно не чувствуя боли, лишь сильнее сжимал её. Он не повёл её в её комнату. Он потащил её в свою. В самое сердце его власти.
Дверь с грохотом распахнулась, и он втолкнул её внутрь. Комната была такой же строгой и холодной, как он сам: тёмное дерево, массивная кровать, портрет родителей на стене.
Он захлопнул дверь и повернул ключ. Звук щелчка прозвучал в тишине, как приговор. Эвелин, пошатнувшись, отступила к стене, охваченная леденящим, всепоглощающим ужасом. Она видела его взгляд. Это был не взгляд брата. Это был взгляд тюремщика, фанатика, который перешёл последнюю грань. - Ты думала, я не вижу? - Он начал медленно снимать сюртук, его движения были точными, почти ритуальными. - Ты думала, я позволю тебе осквернить нашу кровь? Нашу семью? Прикосновениями этого... животного? - Он больше человек, чем ты! - Выкрикнула она в лицо его безумию, отчаянная ярость побеждая страх.
Удар был стремительным.
Он не ударил её по лицу. Он ударил кулаком в стену рядом с её головой, так что штукатурка осыпалась. Его лицо было в сантиметрах от её.
- Ты ничего не понимаешь! Это должно остаться чистым! Ты - последнее, что у меня есть от них! И я сохраню тебя! Даже если для этого придётся... - Он запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то невыразимо страшное, - придётся напомнить тебе, чья ты.
Он протянул руку, чтобы схватить её за плечо. В этот момент Эвелин поняла, что это не просто гнев. Это было что-то глубже, извращённее.
Это был ритуал обладания под маской «очищения». И единственный, кто мог её спасти, был за много миль отсюда, обманутый ложным поручением. Она осталась одна. В запертой комнате. Со своим братом, в которого вселился демон. И с наступающей ночью, которая обещала стать адом.
Комната сжалась до размеров кошмара. Запах дорогого одеколона Чарльза смешался с его тяжёлым, возбуждённым дыханием и её собственным ужасом. Его руки, всегда такие холодные и точные в жестах, превратились в щупальца, которые преследовали её по комнате.
- Не бойся, сестра, - Его шёпот был сладок и отвратителен, как сироп с ядом. - Это для твоего же блага. - Я должен стереть его следы с тебя. Всё, чем он тебя коснулся... нужно очистить огнём. Моим огнём.
Он прижал её к стене у кровати, его тело, тяжёлое и сильное, пригвождало её. Одна его рука заломила ей обе её запястья над головой, другая скользнула по её боку, грубо ощупывая изгибы через тонкую ткань платья. Он наклонился, и его губы коснулись её шеи не в поцелуе, а в влажном, исследующем прикосновении, от которого по коже побежали мурашки омерзения.
- Он... он целовал тебя здесь? - Прошипел он ей в ухо. - Говори. Чувствовала ли ты его собачьи зубы на своей коже? Эвелин вырывалась, но её силы таяли. Слёзы, горячие и беззвучные, текли по её лицу, смешиваясь с потом. Она кусала губы до крови, чтобы не издать ни звука, не дать ему этого удовлетворения. Она брыкалась, царапала его ногами, но он лишь глухо усмехался, принимая это за сопротивление, которое только подстёгивало его. - Молчишь? Что ж... Я сам найду следы. Его пальцы нашли шнуровку её корсета на спине. Он не стал развязывать. Он рвал. Ткань лопнула с отвратительным звуком. Холодный воздух комнаты обжёг обнажённую спину. Он с силой провернул её к себе лицом, и его взгляд упал на верхнюю часть её груди, приподнятую и теперь плохо защищённую разорванным бельём. В его глазах вспыхнуло что-то первобытное и гнусное. Не любовь, не страсть. Обладание. Смешанное с яростью и извращённой идеей миссии.
- Вот она... чистота, - Пробормотал он, и его рука грубо рванула остатки ткани вниз, обнажив одну грудь. Белая, совершенная кожа мурашками покрылась от холода и ужаса. - Моя. Только моя. Кровь от крови. Больше ничьей. Он потянулся к ней, и в этот момент всё в Эвелин оборвалось. Бессилие стало таким абсолютным, что даже плакать она перестала. Она смотрела на его искажённое лицо, и мир превратился в туннель, на конце которого была лишь эта жуткая гримаса. Она мысленно ушла, отключилась, пытаясь спрятаться в самое дальнее убежище своей души.
И именно в этот миг тишину разорвало. Не стук. Не взлом.
Взрыв.
Массивная дубовая дверь кабинета, казавшаяся незыблемой, слетела с петель с оглушительным треском разлетающегося дерева и лязгом вырванной железной фурнитуры. Она пронеслась через комнату и врезалась в противоположную стену, осыпая пол щепками. В проёме, в клубах пыли и лунного света из разбитого окна в коридоре, стояло Оно. Не Элайджа. И не совсем волк. Существо на двух ногах, но сгорбленное, мускулистое, покрытое наполовину тёмной, щетинистой шерстью, наполовину человеческой кожей. Лапы с длинными, чёрными когтями впивались в паркет. Морда была вытянутой, челюсти приоткрыты в беззвучном рыке, обнажая ряды острых, блестящих зубов. И глаза... глаза горели чистым, неразбавленным янтарным адом.
В них не было ничего человеческого. Только ярость. Только убийственная, слепая ярость, направленная на того, кто стоял, застыв от ужаса, над полуобнажённой Эвелин. Чарльз отпрянул, его лицо обезобразила гримаса первобытного страха. Он выпустил Эвелин, и она, безвольная, сползла на пол у кровати, автоматически прикрывая разорванную одежду.
- Н-не подходи... - Захрипел Чарльз, отступая к столу, где лежала его трость с серебряным набалдашником. - Я убью... Я...
Но чудовище уже двигалось. Не бежало. Оно ринулось с такой скоростью, что было лишь смутным пятном. Чарльз взмахнул тростью, но его руку с хрустом перехватила когтистая лапа. Кость хрустнула. Чарльз вскрикнул от боли. Трость отлетела в угол. Существо подняло его одной лапой, сжав так, что у Чарльза захрипело в горле. Оно пригнуло его к своему страшному лицу. Горячее, звериное дыхание опалило кожу Чарльза.
И тогда Эланджер заговорил. Голос был низким, булькающим рыком, в котором лишь угадывались слова, но каждый звук был наполнен такой ненавистью, что стены, казалось, содрогнулись.
- Тронешь... её... снова... умрёшь... Он не стал его убивать. Не сразу. Он швырнул Чарльза через всю комнату, как тряпичную куклу. Тот врезался в стену под портретом родителей и рухнул на пол, хватаясь за сломанную руку и давясь хрипами. Существо обернулось к Эвелин. Ярость в его глазах сменилась на секунду чем-то иным - диким, животным страхом за неё. Он шагнул к ней, и в его движении была неловкая, ужасающая нежность.
Он сбросил с кровати покрывало и осторожно, когтистыми лапами, которые только что ломали кости, укутал её, поднимая на руки. Она не сопротивлялась. Она смотрела в его чудовищное лицо и видела за ним того, кто приносил ей какао. Её спасителя. Её монстра. С последним взглядом на скукожившегося от боли и страха Чарльза, существо, держащее Эвелин, развернулось и вынесло её через выдранную дверь, в тёмный, пустой дом, оставляя за собой лишь разруху, запах страха и тихие стоны того, кто навсегда потерял не только сестру, но и рассудок.
Отнеся девушку в ее комнату, мужчина бережно уложил ее на кровать и укрыл одеялом. Превратившись обратно в человека, парень сел на пол у ее ложа.
- Ты успел... - томно прошептала Эвелин.
- Я не мог иначе.