СТИХИ
Прошло два месяца после того рокового дня.
Последние дни перед отъездом Чарльза были наполнены электрическим напряжением. Он, поглощённый какими-то срочными финансовыми махинациями в городе, метался по кабинету, отдавал резкие приказы и, наконец, объявил, что распускает почти всю прислугу на время весеннего праздника.
-Пусть поблагодарят господа за мою щедрость и проведут время с семьями - сухо пояснил он, хотя истинной причиной была банальная экономия.
В доме, обычно полном призрачных шагов и шорохов платьев, воцарилась невероятная, пугающая пустота. Остались только старая, глуховатая кухарка Агафья, да Марта, которая теперь смотрела на происходящее с видом главного заговорщика, терпящего дурацкие проделки молодёжи. И эта пустота освободила их.
Первые часы они просто ходили по дому. Не крадучись вдоль стен, а по центру коридоров. Рука Эланджера лежала на талии Эвелин открыто, без страха, что из-за угла появится горничная с бельём или сам Чарльз. Они заходили в бальный зал средь бела дня и, не включая света, кружились в медленном вальсе под тишину. Их смех, обычно приглушённый, теперь звенел в пустых залах, отражаясь от потолков.
Марта, застукав их в библиотеке - Эвелин сидела в кресле, а Эланджер у её ног на ковре, его голова лежала у неё на коленях, пока она читала ему вслух, - лишь хмыкнула.
-Только ковёр не запачкайте, - бросила она, пряча улыбку, и удалилась, оставив дверь приоткрытой - не для подслушивания, а для того, чтобы слышать, если что. Они готовили вместе на кухне, к ужасу Агафьи, которая ворчала, что благородной леди негоже возиться с тестом, но в итоге с удовольствием уплетала их корявое, пресное печенье.
Эланджер, с закатанными рукавами и мукой на щеке, ловил на себе взгляд Эвелин и чувствовал себя не слугой, а хозяином этого маленького, временного мира.
Вечерами они не прятались. Они сидели в гостиной у огромного камина «Чарльз бы умер от ярости, узнав, сколько дров они пустили на "пустую комнату"». Думала Эвелин.
Она играла на рояле, а он лежал на медвежьей шкуре рядом и просто смотрел на неё, на игру света огня на её лице, на её руки. Иногда она оборачивалась, ловила его взгляд, и её пальцы сбивались с ритма, но она только улыбалась и начинала снова.
Они разговаривали.
Обо всём.
Он рассказывал ей о лесе, о звёздах, как он их видит и чует. Она - о книгах, о мечтах увидеть море. Они строили планы, невозможные и прекрасные, зная, что это всего лишь игра в «если бы», но позволяя себе в неё играть. И конечно, была близость.
Теперь не украдкой в конюшне. Они могли просто взять за руку и повести в её спальню. Дверь не запиралась на ключ. Они знали, что их не потревожат. Их любовь теряла оттенок запретного плода и обретала простую, ясную сладость взаимного желания и полного доверия. Он учился нежности, а она - силе, скрытой в его сдержанности. Их тела узнавали друг друга без спешки, без страха, наслаждаясь самой возможностью быть, а не торопиться. Однажды Марта зашла к Эвелин утром и застала их спящими.
Эланджер лежал на спине, а Эвелин спала, прижавшись к его боку, её рука лежала на его груди. Марта постояла секунду, потом накрыла их сбившимся одеялом и тихо вышла. В её сердце, ожесточённом годами службы в этом доме скорби, шевельнулось что-то тёплое и горькое одновременно.
«Хоть бы это продлилось», - подумала она. «Хоть бы этот дурак провалился в городских делах надолго».
Эти несколько дней были как пузырь из другого времени, влетевший в мрачное Темнолесье. Они жили не как графиня и её страж, а просто как Эвелин и Эланджер. И в этом простом существовании, в этих открытых взглядах и неприкрытых прикосновениях, они понимали, какой могла бы быть их жизнь. Понимали с такой ясностью, что возвращение Чарльза и старого порядка начинало казаться не просто неприятным, а немыслимым, невыносимым кошмаром. Эта передышка не просто дала им возможность быть вместе. Она открыла им глаза на то, чего они лишены.
В день перед приездом Чарльза, Эланджер колол дрова, потому что дровница была пуста. В это время Элин сидела в библиотеке и перебирала стол, который уже всю неделю был завален различными бумагами. Чарльз сидел в этом кабинете, а не в своем.
Перебирая бумаги и откладывая его бумаги в одну стопочку, девушка заметила в этом хламе перечеркнутые листы. Красивый, каллиграфичный почерк брата она узнала сразу.
Это были стихи.
Ее брат писал стихи какой-то девушке? - пронеслось в мыслях у Эвелин. Может, поэтому он так часто уезжал из поместья...?
Взяв один смятый лист в руки, девушка начала читать.
- Не смею розу сорвать в огороде, где стражем ходит ревности дракон, но аромат её в ночной свободе мой дух пленяет, трепетен и вон. Её роса - как утренние слёзы на лепестках запретной чистоты. Мои все помыслы, все грёзы в её бутоне спрятаны, как свиты. О, если б губы, что читают псалмы, коснулись не молитвенного листа, а этой плоти, что под шёлком алым, как мрамор, холодна и не проста...
Тогда б, причастившись едва уста, я стал и грешник вечный, и храм.
И пальцы, что вяжут невинный узор, в моём бреду скидают покровы: скользят по атласу ночных краёв, где тайный Райдон затаил свои зовы. Там изгиб, что Эдем в себе схоронил, там высь холма и ложбины святые... О, Боже! Прости кощунственный пыл, что рифмы слагает в кощунства иные... - Эвелин тяжело сглотнула. Перевернув лист, продолжила читать.
- Когда в гостиной при свечах твой голос тихий раздаётся, и палец, обручальный знак минуя, вяжет иль вернётся к листу, где Байрон говорит о страсти, что его томила - во мне тотчас весь мир молчит, лишь мысль одна, как ось, застыла: что этот локон, с шеи спав, что эта шейка стройной линией всем прочим взорам недостав. В святыне братской равнодинны. Мне одному принадлежат. Как тайный долг, как скрытый клад. Но долг - есть цепи бремя, клад - наследье, что не смеют тратить. И я, в бездействии стократ жестоком, должен лишь страдать. И наблюдать, как тень от лампы скользит по щеке, по губам... И слышать в сердцебиеньи спазмы. Мольбу невыразимым устам. О, если б демон или бог, иль рок, что нам одно дал лоно, дозволил снять сей строгий шог, чтоб чувств признаньем беззаконным не осквернить родную кровь, а очистить её в любви... Но нет. Мой удел - вновь и вновь хранить в груди огонь живой, твой образ - в глубине зрачка, и быть тебе не женихом. Не мужем... но - до скончанья века твоим покорным... и... ничем.
Закончив читать, девушка ужаснулась. Разбросав листы обратно на стол, она помчалась прочь из комнаты.
Ее обитель был испорчен.
Ее родной брат был влюблен в нее.