КРОВАВАЯ НОЧЬ
Прошёл месяц после того рокового Рождества.
Физическая боль от сломанных рёбер у Эвелин утихла, затянувшись глухой, ноющей памятью. Однако другая боль - тревожная, звенящая пустота от отсутствия Эланджера весь день - только нарастала.
Ночь была беспросветной, сон не шёл. Воздух в комнате казался спёртым, насыщенным невысказанным. Она вышла на маленький балкончик, вдохнула колючий морозный воздух.
И услышала.
Не ветер.
Взволнованное, почти паническое ржание Астры, доносящееся из тёплой, обычно тихой конюшни.
Сердце ёкнуло.
Взяв тяжёлый медный фонарь, она накинула плащ поверх ночной сорочки и босиком, ступая по холодным камням двора, побежала к конюшне. Внутри пахло сеном, тёплым деревом и... чем-то другим. Металлом, дикостью, страхом. Астра и Буян метались в денниках, бьют копытами. А в дальнем углу, в пустом стойле, заваленном свежей соломой, лежал он.
Эланджер.
Но не совсем. Его тело было скрючено в мучительной судороге. Одна рука, сжатая в кулак, ещё можно было назвать человеческой, если не считать тёмных, пробивающихся сквозь кожу на костяшках волосков. Другая... другая уже была лапой - пальцы искривлены, удлинены, кончики впивались в ладонь, из которой проступали чёрные когти. Лицо было закинуто назад, обнажая напряжённую шею, где сухожилия ходили ходуном. Глаза были закрыты, но под веками явственно двигались зрачки. Из горла вырывалось хриплое, прерывистое клокотание - ни человеческий стон, ни звериный рык. Над ним, сквозь заиндевевшее окно конюшни, лился тёмно-багровый свет кровавой луны, будто подпитывая этот кошмар.
- Эланджер... - её шёпот прозвучал громче любого крика. Его глаза резко открылись. Зрачки были сужены в вертикальные щели, светящиеся жёлтым, диким огнём. В них не было узнавания. Был первобытный, панический ужас. - Уйди! - слово вырвалось хрипом, искажённым нечеловеческой гортанью. - Не... не подходи! Не видишь?! Я не... не удержу... убью... - Он забился в соломе, пытаясь отползти глубже в тень, прочь от неё и от луны. Эвелин не отступила. Она медленно, держа фонарь перед собой, как щит, сделала шаг вперёд.
- Ты не убьёшь меня, - сказала она, и её голос, к её собственному удивлению, звучал ровно и твёрдо. - Ты никогда мне не навредишь. Ты мой страж. Помнишь? Это я, Эвелин. Он зарычал, но в рыке слышалась не угроза, а мучение.
- Не... не смотри... Я... чудовище...
- Ты не чудовище, - она опустилась на колени в соломе, на расстоянии вытянутой руки от него. Поставила фонарь рядом. Его свет выхватил из мрака его искажённое болью лицо и её - бледное, решительное.
- Ты - Эланджер. Тот, кто спас меня. Тот, кто грел меня, когда я замерзала. Она протянула руку, не чтобы коснуться, а как знак, как мост. - Дай мне твою руку.
Он смотрел на её протянутую ладонь, будто это было что-то непостижимое. Потом его взгляд, полный агонии, поднялся на её лицо. Он видел в её глазах не отвращение, не страх.
Он видел принятие. И что-то в этой тихой, безумной вере дрогнуло в самой сердцевине его хаоса. С нечеловеческим усилием он разжал свою ещё человеческую левую руку. Она дрожала, как в лихорадке. Медленно, сантиметр за сантиметром, он придвинул её к её ладони. Эвелин не стала ждать. Она взяла его руку в свои. Его пальцы были ледяными и влажными от пота. Она крепко сжала их.
- Дыши, - приказала она мягко, но непреклонно. - Дыши со мной. Вдох... выдох...
Он пытался. Его дыхание было сбитым, прерывистым. Но ритм её голоса, тепло её руки, этот островок спокойствия в бушующем внутри него море - начали действовать.
Она говорила.
Говорила ни о чём и обо всём. О звёздах за окном. О том, как Астра сегодня съела лишнюю морковку. О запахе сена. Её голос был якорем. И постепенно, мучительно медленно, превращение пошло вспять. Когти на правой лапе втянулись, шерсть словно растворилась под кожей, кости с тихим, болезненным хрустом вернулись к своей форме. Судороги стихли.
Он лежал на спине, тяжело дыша, весь в холодном поту, но снова - человек. Совершенно обессиленный, раздетый до пояса и до дрожи уязвимый.
Он повернул голову, его глаза, теперь снова привычно-тёмные, но полные бездонной усталости и стыда, встретились с её.
- Я... видел сны, - прошептал он, и голос его был хриплым, надтреснутым, как у человека, кричавшего всю ночь.
- Все сны. Бои. Кровь. Того... кого я называл отцом. Аукцион. И сны... о тебе. Где ты... где ты была сверху. Где мы скакали по полю. Где мы... Он замолчал, сглотнув.
- Я люблю тебя, Эвелин. Не как слуга. Не как страж. Как мужчина любит женщину... Никто другой в этом мире не имеет для меня большего значения, чем ты. И это... страшнее любого превращения. Потому что за это... меня могут снова отнять. Или я сам... причиню тебе боль.
Она слушала, не отрывая взгляда. Не выпуская его руку. Потом, без единого слова, она наклонилась.
И поцеловала его.
Нежно, но без тени сомнения. Поцелуй был прощёном, ключом, клятвой и ответом.
В нём было: «Я вижу тебя. Всё. И я здесь». Когда она отстранилась, в его глазах стояли слёзы.
Он никогда не плакал.
Даже в самые страшные моменты. И тогда, в тишине конюшни, под приглушённое ржание успокоившихся лошадей и багровый свет луны в окне, началось их. Не стремительное и яростное, а медленное, неловкое, исследующее. Она помогла ему снять остатки разорванной одежды. Его руки, сначала робкие, боящиеся собственной силы, касались её лица, шеи, скользили под плащ и тонкую сорочку. Каждое прикосновение было вопросом и благодарностью.
Она вела его.
Шёпотом направляла, успокаивала, когда он замирал, охваченный очередной волной страха или стыда. Их близость была не пожаром, а таянием долгой зимы. Каждый поцелуй, каждое касание растапливало слой за слоем льда, которым он сковал свою душу. Была боль, она всё ещё была хрупкой после рёбер, но боль эта была желанной, настоящей, их общей.
Была нежность, которой он не знал, что способен. Было признание плоти - шрамов на его теле, тонкости её костей, силы его мышц и мягкости её кожи. Когда они слились воедино, это был не триумф, а возвращение домой. Для него - в тело, которое наконец-то принадлежало не арене, не хозяину, а ему самому и ей.
Для неё - в чувство, которое было не запретной фантазией, а живой, дышащей реальностью здесь, в соломе, под взглядами лошадей и призрачным светом кровавой луны. Он зарыдал в момент кульминации - тихо, сдавленно, прижавшись лицом к её шее.
Не от слабости.
От освобождения. От того, что его, чудовища и раба, любили. И она держала его, гладя по волосам, шепча слова, которых не помнила сама, чувствуя, как его слёзы смешиваются с её собственными. Они так и заснули, сплетённые в клубке из плаща, сорочки и соломы, в стойле конюшни. Снаружи кровавая луна скрылась за облаками, уступая место обычной, серебристой ночи. Астра тихо фыркнула в своём деннике, будто одобряя.
Впервые за многие годы, а может, и за всю жизнь, Эланджер спал без кошмаров. Его сны, если они и были, пахли теперь не кровью и порохом, а сеном, кожей и её волосами. И это было самое сладкое превращение из всех, что он когда-либо знал.
***
Было четыре утра.
Зимняя ночь за окном была ещё густой, но в конюшне царила странная, дремлющая тишина, нарушаемая лишь размеренным дыханием лошадей и... двумя спящими фигурами в дальнем стойле.
Марта, чей сон в последнее время был чутким, как у сторожевого пса, решила проверить Астру - старую кобылу всё ещё беспокоил заживающий перелом. Она зажгла лампу и, шаркая туфлями по каменному полу, вошла в конюшню.
Запах сена, тепла и чего-то нового, непривычно-интимного, ударил ей в нос. Она замерла на пороге, подняв лампу выше. Свет выхватил из полумрака их. Эвелин, укутанная в свой тёмный плащ, спала, прижавшись щекой к голой груди Эланджера. Он, одной рукой крепко обнимая её, а другой подложив под голову охапку соломы, тоже спал.
На его обычно напряжённом лице было выражение глубокого, невозможного покоя. Разбросанная вокруг солома и скомканная одежда рассказывали историю без слов.
У Марты на мгновение перехватило дыхание. Не от шока. От нежности и острой тревоги. Она вспомнила тот разговор в канун Рождества, когда Эвелин, сидя у камина, призналась ей, опустив глаза: «Марта, я думаю... нет, я уверена. Я люблю его. Эланджера. И это ужасно, и это правильно, и я ничего не могу с этим поделать».
Марта тогда лишь вздохнула, погладила её по голове и сказала: «Сердце, детка, не спрашивает разрешения.».
И вот этот мир, в лице старой служанки, стоял над ними. Марта кашлянула. Негромко, но достаточно.
Эланджер вздрогнул и открыл глаза первым. Его взгляд, мгновенно ставший острым и опасным, встретился с её. Увидев, кто это, опасность сменилась немой, животной паникой и стыдом. Он инстинктивно попытался прикрыть спящую Эвелин своим телом.
Её голос был сухим, но не злым.
- Вставать, голубчики. Быстро и тихо. Эвелин зашевелилась, открыла сонные глаза. Осознание пришло к ней медленнее. Увидев Марту, она не вскрикнула, а лишь густо покраснела, пряча лицо в плече Эланджера.
- Марта, мы... - начала она смущённо.
- Я вижу, что «вы», - отрезала Марта, скрестив руки на груди. - И вижу где. Конюшня. В четыре утра. В сене. Вы оба - графиня и... её страж, - она сделала едва уловимое ударение, - пахнете лошадьми и... грехом.
- Вставайте. Они послушно, как провинившиеся школьники, поднялись, отряхивая солому. Эланджер, опустив взгляд, натягивал свою порванную рубаху.
- А теперь, - продолжила Марта, указывая пальцем в сторону дома, - марш оба в баню. Ты, - кивнула она Эланджеру, - через чёрный ход. Ты, моя прелесть, - на Эвелин, - потихоньку наверх, в свою ванную. Воды горячей я уже велела подогреть. Смыть всё это... последствия. Эвелин кивнула, всё ещё не решаясь поднять глаза.
-Марта, пожалуйста, никому...
-Ох, детка, да кто ж я такая, чтобы болтать? - Марта покачала головой, но в её глазах мелькнула тёплая, усталая усмешка. - Я больше тридцати лет в этом доме. Видала всякое. Но, вы то хоть головой думайте! - Она понизила голос до строгого шёпота. - А если бы вас нашла не я? Какая-нибудь новенькая горничная? Или, не дай Бог, сам господин Чарльз решил прогуляться? Что тогда? Его светлость на виселицу, а тебя, милочка, - в монастырь или замуж за первого встречного в наказание. Любовь любовью, а ум - он и в Африке ум. Её слова, жёсткие и прагматичные, были как ушат ледяной воды. Они отрезвили. Эланджер стиснул челюсти, представив эту картину. Эвелин побледнела.
- Теперь идите, - смягчилась Марта, видя их испуганные лица. - И больше так не рискуйте. Есть в доме потайные комнаты получше конюшни, если уж... ну, в общем, вы меня поняли. Они молча, крадучись, как ночные воры, последовали её указаниям. Эланджер проводил Эвелин до потайной двери в дом, ведущей из оранжереи. Они замерли на пороге. Он смотрел на неё, и в его взгляде была целая вселенная тоски - только что обретённый рай был так хрупок и так опасен.
- Иди, - тихо сказал он. - Спи.
-А ты? - спросила она так же тихо.
-Я... в конюшне. Как всегда.
Он сказал это без тени обиды. Так было правильно. Так было безопасно. Но в этих словах прозвучала вся пропасть между ними, которую даже ночь любви не могла преодолеть. Она кивнула, в последний раз прикоснувшись к его руке, и скользнула в тёмный коридор.
Эланджер долго стоял на морозе, глядя на закрытую дверь.
Потом повернулся и побрёл обратно в конюшню. Запах сена, её духов и их общей ночи теперь казался ему одновременно самым сладким и самым горьким ароматом на свете. Он лёг на ту же самую солому, уже остывшую, и уставился в тёмный потолок.
Рай длился одну ночь. А утро вернуло его в суровую, знакомую реальность, где он был стражем, спавшим у дверей, а не в постели своей госпожи.
Но теперь в этой реальности горела новая, неугасимая звезда - память о её тепле, её доверии и её словах любви, сказанных не во сне, а наяву.
И ради этой звезды он был готов спать в конюшне до скончания века.