ВОСПОМИНАНИЯ ЧАРЛЬЗА.
Тень за золотым фасадом.
Сны Чарльза не светятся.
Они тонированы сепией, как старые, чуть надорванные по краям фотографии. В них нет той кристальной ясности, что у Эвелин. Всё немного смазано, будто смотрено сквозь запотевшее окно или слезу, которую нельзя было пролить.
Ему снится кабинет.
Необъятный дубовый стол, за которым он, мальчик лет тринадцати, кажется букашкой. Отец не кричит. Его голос низкий, холодный, как лезвие рапиры. Он указывает пером на колонку цифр в хозяйственной книге.
—Сумма не сходится, Чарльз. На три фунта. Где три фунта?
—Я… я пересчитывал, сэр, — голос Чарльза ломается.
— «Сэр» тут ни при чём. Дело в внимании. Или в честности. Ты — будущий глава этого дома. Ты не можешь позволить себе роскошь быть невнимательным. Или нечестным. Перо отца не тычет в бумагу, а бьёт по столу, отчего вздрагивает чернильница. Этот звук — сухой, резкий стук — Чарльз слышит во сне до сих пор. Он не помнит, в чём была ошибка. Он помнит ощущение: собственная неуловимая малость, невозможность заполнить собой то громадное, ледяное пространство ожиданий, которое называлось «будущий глава дома».
Взгляд матери.
Он на репетиции домашнего концерта. Эвелин, лет семи, в белом платьице, неумело, но старательно выводит гаммы на рояле. Мать сидит рядом, её лицо — образец нежности и терпения. Потом взгляд матери скользит к нему, Чарльзу, стоящему у двери.
Ему пятнадцать.
Он только что получил выговор от отца за «недостаточно рыцарскую осанку» на верховой прогулке. Взгляд матери меняется. Не становится злым. Он становится… усталым. И чуть разочарованным. Она едва заметно вздыхает, прежде чем снова улыбнуться Эвелин. Этот вздох, этот миг переключения с сияния для дочери на утомлённую оценку сына — убийственнее любой брани.
Он словно говорит: «Ты — сложность. Ты — проблема. Ты — тяжкий груз наших амбиций, который мы должны нести, потому что ты — наследник». Мать никогда не говорила ему таких слов. Но её молчаливая усталость от его постоянных промахов была яснее любых фраз.
Семейный портрет.
Все в белом, на фоне летнего сада.
Отец — внушительный и довольный. Мать — изящная и светящаяся. Между ними, прижавшаяся к матери, — Эвелин, сияющее солнышко, всеобщая любимица. И он, Чарльз, стоит чуть поодаль, чуть в тени отца. Его рука лежит на его плече, но это не объятие. Это метка собственности. «Вот мой продолжатель. Пока не идеальный, но мой». Во сне он чувствует, как его сжимает в этом наряде, как невыносимо тяжела эта рука на плече. Он видит, как все взгляды даже взгляд художника, пишущего портрет, невольно тянутся к Эвелин.
К её беззаботности, к её способности просто быть, а не соответствовать. Она не «будущая глава». Она — просто дочь. Ей прощают шалости, её балуют, её любят без условий. А его любовь… его любовь всегда была с длинным-предлинным списком «но» и «если».
Чарльз просыпается посреди ночи не с тоской, а с глухой, знакомой горечью на языке. Сны не приносят ему утешения. Они подтверждают миропорядок. Он всегда был вторым. Вторым по одарённости. Вторым по лёгкости. Вторым в очереди на безусловную любовь.
И теперь, когда родителей нет, а он — наконец-то! — глава дома, этот старый яд трансформировался. Эвелин, единственная оставшаяся часть того «золотого треугольника», стала для него символом всего, чего он был лишён. Её чистота, её свет, её сама суть — всё, что так легко и естественно любили в ней, — теперь принадлежит ему. Он не просто брат.
Он — хранитель. Или тюремщик. Это уже не важно.
Важно, что теперь её свет падает только на него. И если он не может заставить этот свет греть его так же, как он грел родителей, то он может хотя бы контролировать его. Не дать ему уйти к кому-то другому.
Затмить, если понадобится. Или… попытаться слиться с ним, стать частью того сияния, которого его так настойчиво лишали, через самое чудовищное и самое интимное из всех возможных слияний