ВЕЧЕР ОДИНОКИХ.
Утро пришло хмурое, с небом в свинцовых тучах.
Эвелин подошла к брату после завтрака, её лицо было спокойным, но в глазах - та самая сталь, что появлялась, когда она была непреклонна.
-Чарльз, я хочу прокатиться. На Астре. Одна прогулка мне не помешает, а накопившееся напряжение - ещё как.
-В такую погоду? - брезгливо сморщился он.
-Именно в такую, - парировала она. - Свежий воздух прочистит голову. И... я возьму Элайджа. Тебе же спокойнее, если я буду под присмотром. В лесу могут быть волки. Или люди...-Она сыграла на его страхе за её безопасность и на его желании сохранить видимость контроля.
Он кивнул, не глядя на неё:
-Час. Не больше. И чтобы он не отходил ни на шаг.
В конюшне она велела оседлать не только Астру, но и самого смирного и крепкого мерина, старого Буяна. Элайджа уже был там, его лицо было маской отстранённости, но под глазами залегли тёмные тени. Он избегал смотреть на неё прямо, его взгляд скользил мимо, цепляясь за сбрую, за стены.
- Садись, - сказала Эвелин, кивнув на Буяна. Голос её был обычным, но в нём слышалась странная, взволнованная нота. Он взглянул на седло,и его тело непроизвольно напряглось, вспомнив и тайные ночные уроки, и... другие образы.
-Я... могу идти пешком, - пробормотал он.
-Не можешь. Мы едем далеко. Садись. - В её тоне не было приказа, но была такая уверенная настойчивость, что он, стиснув зубы, взялся за луку. Движения его были резкими, неуклюжими - не от неумения, а от внутренней скованности.
Он уселся в седло, чувствуя, как под ним подаётся тёплая спина лошади, и ему показалось, что она смотрит на него с немым укором за его ночные мысли. Эвелин легко вскочила на Астру, и они тронулись, выехав за ворота «Темнолесья». Она повела не по обычной дороге, а вглубь старого, давно заброшенного елового бора, где тропинки едва угадывались под снегом. Дорога в тишине Первые полчаса ехали молча. Лес поглощал звуки, оставались только хруст снега под копытами, пар из ноздрей лошадей и тяжёлое, неловкое молчание между ними. Эвелин ехала впереди, её спина была прямая, но он видел, как она иногда оборачивается, чтобы проверить, не отстал ли он. Его собственная неловкость росла с каждой минутой. Он чувствовал её взгляд на себе, и ему хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю вместе с лошадью. Наконец она замедлила ход, позволив Буяну поравняться с Астрой.
-Тебе неудобно? - спросила она прямо, глядя перед собой.
-Нет, - солгал он.
-Врёшь, - сказала она беззлобно. - Но это не из-за езды, правда?
Он вздрогнул, подумав, неужто она может читать мысли. Она обернулась, и в её глазах не было осуждения, лишь лёгкая грусть и понимание.
Они выехали на небольшую поляну, зажатую между вековых елей. И среди них, почти сливаясь с лесом, стояло строение. Не дом - маленькая, ветхая охотничья усадьба из тёмного бруса. Окна были заколочены, крыша просела, но в её облике была не заброшенность, а тихое, гордое увядание.
- Это «Лесная Заимка», - сказала Эвелин, спешиваясь. Голос её стал тихим, почти благоговейным. - Самый первый дом, который построил мой отец, когда только получил эти земли. Он и мама проводили здесь первые лета после свадьбы. Чарльз... Чарльз его не помнит. Или делает вид, что не помнит. Для него это - рухлядь, не стоящая внимания.
Она подошла к заколоченной двери, нашла скрытую щель и с силой дёрнула. Доска с треском отлетела.
-Для меня... - она обернулась к нему, и на её щеках играл румянец от холода и волнения, - это самое сокровенное место на земле. Здесь нет призраков пожара. Здесь... есть только они. Молодые, счастливые. И я. Маленькая.
Она вошла внутрь. Он, медленно спешившись, последовал за ней. Внутри пахло пылью, старым деревом и сухими травами. В единственной комнате стояла грубая мебель, покрытая толстым слоем пыли, но на каминной полке лежала забытая вышивка, а на столе - детская деревянная лошадка. Эвелин осторожно взяла лошадку, сдула пыль.
-Я помню, как отец катал меня на спине по этой комнате, изображая коня. А мама смеялась и грозила нам ложкой. - Она подняла на него глаза, и они блестели влагой, но не от слёз печали.
- Это моё. Только моё. И... я хотела показать это тебе.
Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на неё. Вся его неловкость, весь стыд от сна начали таять, смываемые волной чего-то большего. Она доверила ему не просто тайну. Она доверила святыню. Самое дорогое, что у неё осталось от счастья. Она привела его в место, где была просто любимой дочерью, а не леди, не наследницей, не несговорчивой сестрой.
- Зачем? - спросил он хрипло, и на этот раз в его голосе не было вызова, только глубочайшее недоумение. - Почему мне?
Она поставила лошадку на место и подошла к нему. -Потому что ты стал частью моего настоящего, - сказала она просто. - Самой настоящей, живой частью. Со всеми нашими ссорами, леденцами, шахматами, страхами. И я... я хотела соединить это. Моё прошлое счастье и моё настоящее... - она запнулась, подбирая слово, - ...мою настоящую жизнь. С тобой в ней. Он не находил слов. Её откровенность, это бесхитростное признание в том, что он важен, обезоруживало его сильнее любой ярости Чарльза. Его привязанность, которую он боялся признать даже самому себе, вдруг нашла отклик. Она не говорила о любви. Она говорила о значимости. О том, что его присутствие перестало быть обузой и стало... необходимым. Он отвёл взгляд, чувствуя, как в груди что-то болезненно и сладко сжимается.
-Я... не знаю, что сказать.
-И не надо, - она улыбнулась, и это была та самая, редкая, искренняя улыбка, которую он видел на поле. - Просто побудь здесь со мной. В моём убежище. Он кивнул. И они молча стояли в пыльной, тихой комнатке, где витали духи её счастливого прошлого, и где настоящее, пугающее и хрупкое, вдруг обрело невероятную глубину и ценность.
Он смотрел на её профиль, освещённый тусклым светом из дверного проёма, и понимал, что эта привязанность уже не просто цепь обстоятельств. Это стало выбором. Его выбором. И отступать было некуда. Да он и не хотел.
Они вернулись к «Темнолесью» уже в густых, ранних сумерках. Синий зимний сумрак окутывал дом, в окнах желтели огни, но тепла от них не исходило. Воздух был неподвижным и колким. Их встретил не конюх, а сам Чарльз. Он стоял на крыльце, неподвижный, как статуя, без плаща, и морозный пар вырывался из его ноздрей частыми, гневными клубами. Его глаза, холодные и острые, впились в них, пока они спешивались у конюшни. - Час, - произнёс он, и голос его, тихий и ровный, резал тишину острее крика. - Я сказал: час. Эвелин, ещё хранившая на щеках румянец от поездки и внутреннее тепло от доверительной беседы, вздрогнула. Её пальцы, разжимавшие пряжку подпруги у Астры, замедлились.
-Мы... задержались. Дорога была сложнее, чем...
-Молчи, - отрезал Чарльз, спускаясь со ступеней. Он подошёл сначала к ней. Его взгляд скользнул по её лицу, по растрёпанным ветром волосам, и в нём вспыхнуло нечто похожее на брезгливость. - Ты выглядишь как служанка после дня в поле. И пахнешь конюшней. Это неприлично. Ты нарушила данное слово и выставила наше имя в дурном свете своим легкомыслием.
Он говорил негромко, но каждое слово било, как хлыст, снимая с неё весь настрой, всю лёгкость, подаренную «Лесной Заимкой». Она опустила голову, чувствуя, как по щекам разливается жар стыда - не за себя, а за то, что он осквернял её святой день таким тоном. Затем Чарльз повернулся к Элайдже, который стоял рядом с Буяном, опустив глаза и сжимая в руке повод. Неловкость от утра сменилась теперь холодной, ясной настороженностью.
-А ты, - голос Чарльза стал ещё тише, ещё опаснее. - Ты забыл своё место. Твоя обязанность - не только сопровождать, но и следить за временем. И возвращать леди домой в положенный час, даже если ей вздумается играть в исследовательницу. Ты пренебрёг прямым приказом. Опять. Элайджа молчал. Он знал, что любое оправдание лишь разожжёт гнев. Он просто стоял, ощущая на себе вес этого взгляда, и внутри у него закипала знакомая ярость - но теперь она была приглушена. Приглушена тем, что он защищал не просто каприз. Он охранял её тайну, её хрупкое счастье. И это делало молчание не покорным, а выбором. Горьким, но правильным.
- С сегодняшнего дня, - продолжил Чарльз, обращаясь уже к обоим, но глядя в пространство между ними, - любые совместные выезды отменяются. На неопределённый срок. Эвелин, твои прогулки будут проходить в парке, в сопровождении Марты. Элайджа, ты будешь заниматься исключительно тяжёлой работой во дворе. Конюшню будешь покидать только по моему прямому приказу. Ясно? Эвелин подняла глаза, в них мелькнула вспышка протеста, но она поймала взгляд Элайджи. Он едва заметно покачал головой. Не сейчас. Не здесь.
-Ясно, - тихо сказала она.
-Ясно, - глухо отозвался Элайджа.
Чарльз кивнул, удовлетворённый, но не успокоенный. Его подозрения, его ревность, его страх потерять контроль только укрепились. Он видел не просто опоздание. Он видел что-то между ними. Какую-то связь, выходящую за рамки дозволенного. И он решил эту связь разорвать железной рукой.
- Конюх! - крикнул он, и из конюшни выскочил перепуганный мальчишка. - Прими лошадей. А вы, - он бросил на них последний ледяной взгляд, - идите в дом. Ужин уже подан. И чтобы я больше не видел таких совместных... экскурсий. Он развернулся и ушёл, оставив их стоять в морозном дворе, под наступающей темнотой. Между ними повисло тяжёлое молчание, но теперь оно было наполнено не неловкостью, а общим пониманием. Чарльз только что чётко обозначил линию фронта. И они оба, каждый по-своему, стояли по одну её сторону. Разлученные приказом, но связанные теперь не просто конфетами и шахматами, а общим знанием её священного места и общим врагом. Эвелин, вздохнув, медленно пошла к дому. Элайджа отвёл Буяна в конюшню. Его пальцы сжали повод так крепко, что кожа побелела. Запрет на прогулки был не наказанием. Это было объявление войны. И он только что дал себе новую клятву: защищать её не только от волков и пошлых графов, но и от ледяной тюрьмы, которую её собственный брат возводил вокруг неё. Даже если для этого придётся снова стать тенью, которая нарушает приказы.
***
Кабинет.
Полночь.
Бутылка коньяка, старая, с пыльного верхнего шкафа, стояла на столе почти пустая. Кристальный бокал был забыт; Чарльз пил прямо из горлышка, длинными, обжигающими глотками, но огонь в желудке не мог согреть лед внутри. Кабинет тонул в полумраке, освещённый лишь одним догорающим канделябром. Тени плясали на портретах предков, и особенно - на портрете матери над камином. Аделаида фон Грей смотрела на него с холста невозмутимым, чуть печальным взглядом, каким смотрела всегда.
- Ты видишь? - хрипло произнёс Чарльз, поднимая бутылку в её сторону. Голос его был сбитым, слова заплетались, но мысли, отравленные алкоголем и яростью, текли с пугающей ясностью. - Ты видишь, во что она превращается? Он откинулся в кресле, уставившись в потолок. Перед его внутренним взором снова и снова проходили картины сегодняшнего вечера: её запыхавшееся лицо с румянцем, которого он не видел у неё годами. Её глаза, сиявшие каким-то внутренним светом, когда они возвращались. И он... этот зверь в человечьем обличье, стоящий рядом. Не как слуга. Не как охранник. Как... как спутник. Между ними висело молчаливое понимание, плотное, осязаемое, как стена. Чарльз чувствовал его кожей - эту измену. - Она смеётся с ним, мать, - прошипел он, и в голосе его зазвучала детская обида.
- Ты слышишь?! Она оттаивает. Для него. Для этой твари, купленной за деньги! А для меня - только стена. Только «нет» и пустые глаза. Он сделал ещё глоток, давясь едкой жидкостью. -Я всё делал правильно. Всё! Я сохранил поместье, я защитил её, я пытался устроить её будущее... А она?! Она тянется к грязи. К дикарю. К тому, кто смотрит на неё... - Чарльз сжал бутылку так, что пальцы побелели. Мысль, которую он гнал от себя неделями, вырвалась наружу, отравленная алкоголем и ревностью.
- Он смотрит на неё не как на госпожу. Я видел. В его глазах... там есть что-то. Что-то голодное. Животное. И она... она не отшатывается. Она принимает этот взгляд.
Ревность клокотала в нём, уродливая и всепоглощающая. Это была не ревность мужчины к женщине. Это была ревность хранителя к тому, кому доверяют сокровище. Он, Чарльз, носивший ключи от её клетки, видел, как она сама протягивает руку к тому, кто за решёткой. И это было невыносимым предательством.
- Я должен был избавиться от него после того случая с Грейстоуном, - бубнил он, обращаясь к призраку матери. - Но я... я испугался. Испугался её реакции. Испугался, что она возненавидит меня окончательно. Разве так должно быть? Разве сестра должна бояться потерять раба больше, чем доверие брата? Он закрыл глаза, и перед ним всплыл образ: маленькая Эвелин, цепляющаяся за его руку в ночь пожара. «Не отпускай, Чарли, пожалуйста, не отпускай». Он не отпустил. Он никогда не отпускал. Он держал так крепко, что, кажется, начал душить.
- Я люблю её, мама, - его голос сорвался, стал тихим и надломленным. В пьяном откровении это прозвучало как признание и как проклятие. - Я люблю её больше всего на свете. Только её. Ты и отец ушли, а она осталась. Моя кровь. Моя ответственность. Моя... - он запнулся, не решаясь произнести слово, которое вертелось на языке. «Моя». И всё. Он поднял на портрет воспалённый, мокрый от невыплаканных слёз взгляд.
-Но я не должен... я не могу любить её так... как мужчина любит женщину. Это грех. Это мерзость. Это всё, против чего ты нас учила. Порядок. Чистота крови. Семья. - Он говорил теперь быстро, сжав виски пальцами, будто вдавливая в голову правильные догмы.
- Моя любовь должна быть... отеческой. Строгой. Разумной. Я должен устроить её замужество, передать её в надёжные руки, продолжить род... а не... не ревновать к какому-то арканскому выбросу! Но чем больше он твердил это, тем острее становилась та другая, тёмная, постыдная мысль. Мысль о том, что если уж кому-то и позволено смотреть на неё с тем голодом, что он видел в глазах Элайджи, так это ему, Чарльзу. Он, её кровь, её плоть, её вечный хранитель. Он имеет на неё право. Большее, чем кто-либо.
Это была извращённая логика пьяного, ревнивого ума, сплетающая долг, одержимость и вывернутую наизнанку любовь в один страшный узел.
- Она моя сестра, - прошептал он в пустоту, как заклинание. - Моя сестра. Моя кровь. Моё искупление. И никто... никто не отнимет её у меня. Ни старый граф, ни молодой барон, и уж тем более не этот... этот зверь. Я сломаю его. Я выжгу из неё эту дурь. Я заморожу её снова, если понадобится, но она будет... она будет чистой. Она будет моей. Он допил остатки коньяка и швырнул пустую бутылку в камин.
Стекло разбилось о заднюю стенку с грохотом, рассыпавшись чёрными осколками среди золы. Чарльз не вздрогнул. Он сидел, глядя на то, как последние языки пламени лижут остатки алкоголя, и в его потухших глазах отражался не огонь, а холодная, безумная решимость. Его любовь, тяжёлая, уродливая, больная, окончательно перешла в одержимость. И виной тому был не только он сам. Виной тому была тень, которая осмелилась стать для Эвелин ближе, чем он.
И за это тень должна была быть уничтожена.