КОШМАРЫ ЭЛАНДЖЕРА
Кровь на пепле памяти. Его сны о прошлом были не линейными историями. Это были вспышки, обрывки, застрявшие в сознании, как осколки стекла в ране. Они приходили в чёрно-белых тонах, с резкими, оглушительными звуками и запахами, которые он чувствовал даже сквозь сон.
Первая кровь. Гул толпы, сливающийся в один животный рёв. Свист цепи. Запах крови: чуждая, медная, тёплая, пыль, дешёвый табак.
Он, семнадцатилетний, тощий от голода, стоит в центре грязной ямы. Напротив — здоровяк с обритой головой и ножом, сделанным из напильника. В глазах здоровяка нет злобы. Только такой же животный, панический расчёт на выживание. Эланджер не помнил, как дрался. Помнил мгновение. Мгновение, когда нож противника вонзился ему в бок, тупая, разрывающая боль, а его собственный кулак, обмотанный рваной тканью, со всего размаха встретился с кадыком того мужчины.
Раздался хруст, похожий на звук ломающейся сухой ветки. Здоровяк отлетел, сел на песок, его глаза округлились от удивления. Он попытался вдохнуть — и не смог. Только тихое, пузырящееся клокотание вырвалось из его горла.
Он умер не сразу.
Он умер, глядя на Эланджера умоляющими, недоумевающими глазами, задыхаясь, как рыба на берегу. Толпа взревела от восторга. А Эланджер стоял над ним, чувствуя, как тёплая кровь из его собственной раны смешивается с холодным потом, и внутри у него что-то окончательно и бесповоротно замораживалось. Это был не триумф. Это было крещение. Крещение в ледяной воде безвыходности. «Убей или будь убит» перестало быть фразой. Оно стало единственным законом его вселенной.
Голос Хозяина. Сухой, бесстрастный голос за решёткой. Звон монет, пересчитываемых по столу.
Дорогой табак, лосьон после бритья, холодный металл.
Он стоит в своей клетке, промывая рваную рану на плече водой из ведра. За дверью, в проходе, освещённом тусклой лампой, стоит Хозяин в идеальном костюме. Он не смотрит на Эланджера как на человека. Он смотрит, как ветеринар на перспективного жеребца после тяжёлого забега.
— Завтра будет бой с «Горбуном». Он сильнее и тяжелее. Ты проиграешь, если будешь драться по-человечески, — голос был ровным, без угрозы. В нём была ледяная констатация факта.
— Я увеличил ставки вдесятеро. Когда он прижмёт тебя к сетке, отпусти того, кто внутри. Позволь ему выйти. Или я сам тебя спровоцирую. Это будет больнее.
Потом Хозяин поворачивается к своему помощнику, не удостоив Эланджера ещё одним взглядом: — После боя не забудьте двойную порцию мяса. И добавьте в воду седатив. Нам нужно, чтобы он отошёл к утру. На следующей неделе турнир.
Эти слова были страшнее побоев. Его звериная суть, его проклятие, стало частью бизнес-плана. Его ненависть и боль превращались в источник дохода. И не подчиниться было нельзя. Сопротивление означало пытки, голод, провокацию превращения в неконтролируемых условиях. Хозяин никогда не кричал. Он владел.
Его собственный нечеловеческий рёв. Крики ужаса и восторга. Хруст костей. Запах адреналина, разгорячённой шерсти, страх противника острый, как аммиак, своя собственная кровь.
Всё в красных тонах. «Горбун», огромный, с перекошенным от жестокости лицом, уже празднует победу, душа его в углу. И тут что-то ломается. Боль, ярость, приказ Хозяина — всё сливается. Кости выворачиваются, когти рвут изнутри кожу на пальцах. Последнее, что он видит человеческим зрением, — это абсолютный ужас в глазах «Горбуна». Потом — только инстинкты. Прыжок. Удар. Теплота чужой плоти в зубах. Крики толпы становятся оглушительными, но далёкими.
Он не убивал тогда «Горбуна», хозяин велел оставить того в живых — калека вызывала больше жалости и повышала ставки в следующий раз. Он просто порвал ему мышцы на руках и ногах, сделав живым, хныкающим комком боли на песке. Просыпался он уже в клетке, в липкой от крови и лекарств одежде, с ломотой во всех костях и глухим, всепоглощающим стыдом. Стыдом перед тем зверем внутри и перед собой, который позволил им себя использовать.
Монотонный, нараспев голос аукциониста. Шёпот, смешки. Лязг его цепей. Пыль, воск, духи богатых покупателей, запах его собственного немытого тела под тонкой рубахой раба.
Он стоит на деревянном подмостке, скованный. Глаза смотрят поверх голов в пустоту. Аукционист перечисляет его «достоинства»: «...выносливость проверена в сорока семи боях, двадцать три победы... послушен, управляем... особенности натуры делают его уникальным охранником...» Он чувствует на себе взгляды. Одни смотрят, как на диковинного зверя. Другие — с холодным расчётом, оценивая мускулатуру, как у скота. Кто-то брезгливо морщится. Никто не видит его. Видят функцию. Охрана. Игрушка. Статусная вещь. Голос аукциониста выкрикивает цифру. Молоток стучит. Новый запах — лаванда, полынь, тлен. Новая цепь. Он даже не обернулся, когда его повели. Куда — не имело значения. Одна клетка сменяет другую. Таков закон. И тогда, в самом конце этого сна-марафона, уже на границе пробуждения, возникает новый образ. Не чёрно-белый. В нём есть цвет: карие глаза, как осколок молочного шоколада.
И тихий голос, лишённый расчёта, страха или брезгливости, спрашивающий просто: «Как тебя зовут?»
Он просыпается всегда в этот миг. В холодном поту, с одеянием, сжатым в кулак, и с тихим рычанием, застрявшим в горле. Он лежит в темноте Темнолесья и чувствует на плече жгучую память от клейма, а перед глазами — тот самый, украденный у кошмара, цветной осколок.
Он был вещью. Он был монстром. Он был инвестицией. А она... Она спросила его имя. И в этой простой, нелепой в его мире вещей, вопросила — родилось семя того, что сломает все цепи. Но во сне он всё ещё там, на песке, в крови, и запах лаванды из будущего смешивается с запахом дешёвого табака и страха, напоминая, что прошлое — это не ушедшее.
Это шрам на душе, который иногда открывается и кровоточит чёрно-белыми кошмарами.