ВОСПОМИНАНИЯ ЭВЕЛИН.
Золотой век.
Для Эвелин детство - не реальность, а утраченный рай, запечатанный в хрустальном шаре её памяти.
Всё, что было до пожара, отполировано временем и горем до ослепительного, безмятежного блеска. Это её святыня, куда нет доступа тени Чарльза-мужчины, только мальчику-брату.
Мама и рояль. Ей снится не просто комната. Ей снится свет. Золотистые потоки летнего солнца, падающие сквозь высокие окна бального зала, в которых кружатся пылинки, словно феи. Воздух пахнет пчелиным воском, полированным деревом и лёгкими духами матери - фиалкой и ирисом. Мама сидит за роялем. Её платье шелестит шёлком, а пальцы, длинные и изящные, касаются клавиш, рождая не сложную пьесу, а простую, ясную мелодию. Эвелин, совсем маленькая, стоит рядом на стуле, положив руку на мамино плечо, чувствуя под ладонью лёгкую вибрацию.
-Видишь, солнышко? - голос матери мягкий, как бархат. - Это не просто звуки. Это разговор без слов. Ты можешь рассказать целую историю. И она кладет ручку Эвелин на клавиши, сверху накрывая её своей. Вместе они нажимают одну ноту, потом другую. Звуки робкие, но чистые.
-Вот и твоя история начинается, - смеётся мама, и её смех - самый сладкий звук в мире. Во сне Эвелин чувствует не вес руки, а чувство абсолютной защищённости. Мир заключён в этих четырёх стенах, наполненных музыкой и любовью. Она знает, что этот момент идеален и вечен. И просыпается всегда с одним и тем же ощущением - на миг возвращённого тепла и соли на губах от невыплаканных слёз. Сон второй: Папа и лошади. Здесь сны шумные, наполненные криком чаек, запахом моря, сена и кожи. Они в своём прибрежном поместье, куда ездили летом. Отец, высокий, седеющий у висков, с громким голосом и добрыми глазами, ведёт её с Чарльзом на конюшню.
-Смотри, Эви, - его большая, сильная рука обхватывает её крошечную ладонь. - Чтобы понять лошадь, надо смотреть ей в глаза. Видишь? Здесь нет обмана. Только правда. Он поднимает её, сажает на широкую спину старого, доброго мерина по кличке Граф. Самостоятельно. Без седла. Она вцепляется в гриву, а отец крепко держит её за ногу, его прикосновение - гарантия от любого падения.
-Пап, а я? - слышится голос Чарльза, мальчишки лет десяти, сгорающего от нетерпения. -Терпение, сын. Держи повод. Сила - ничто без управления. И вот они уже едут шагом по лугу: отец ведёт Графа под уздцы, на спине у которого сияет от счастья Эвелин, а рядом на пони старательно выводит круги Чарльз, стараясь казаться взрослее. Отец рассказывает им о звёздах, которые видны ночью даже с земли, и как по ним можно найти дорогу домой.
Дом.
В этом сне это слово, значит не каменные стены, а этот круг - отец, мать, Чарльз, она, лошади, бескрайнее небо над головой. Чарльз в этих снах - союзник. Он сбрасывает для неё яблоки с самой высокой ветки. Тайком проносит в дом щенка, и они вдвоём прячут его в шкафу, пока их не накрывают общим смехом и не разрешают оставить. Он читает ей страшные истории при свете фонаря под одеялом, а потом, когда ей страшно, молча держит её руку. Он - её старший брат, её защитник от выдуманных чудовищ под кроватью. И ни один намёк на будущую тьму не омрачает этот образ. Пробуждение. Эвелин всегда просыпается от этих снов с улыбкой, которая тает, как иней на стекле, при первом же взгляде на реальность - на запертую дверь в обгорелый зал, на холодные глаза взрослого Чарльза, на давящую тишину Темнолесья.
Её золотое детство стало призрачным укором, мерилом всей последующей пустоты. Она цепляется за эти сны, как за спасательный круг, потому что они - доказательство, что она когда-то умела быть счастливой. И в её сердце живёт наивная, детская вера: если найти способ вернуть ту музыку, то вернётся и тот Чарльз. Исчезнет холодный тиран, а мальчик-брат, её союзник, снова возьмёт её за руку. Эта вера - одновременно её слабость и её последняя, хрупкая связь с той, чистой, частью её души.