ШАХМАТЫ
Чарльз распечатывал письма, его лицо было сосредоточенным. Эвелин молча ковыряла ложкой овсянку, ещё не оправившись от вчерашней тоски, которую носила в себе, как спрятанный леденец.
- Лорд Грейстоун, - произнес Чарльз, не глядя на сестру, - напоминает о своём визите после Рождества. Он очень тронут твоим положением и, кажется, серьёзно намерен сделать предложение. Ложка звякнула о фарфор. Эвелин подняла глаза, в которых мгновенно вспыхнуло непонимание, а затем - животный ужас.
-Какой... визит? Какое предложение? Чарльз, о чём ты? Ты разослал обо мне всем графам, которых знаешь?! - начинала кричать девушка.
- О женитьбе, сестра, - холодно пояснил он, наконец взглянув на неё. - Грейстоун - овдовевший граф, состояние солидное, репутация безупречная. Он подходящая партия для тебя. Это решило бы многие вопросы.
- Нет! - слово вырвалось у неё громко, резко, нарушая тишину столовой. - Нет, Чарльз, я не хочу. Я его едва знаю! Он старше отца был! Я не хочу замуж!
- Твои «хочу» здесь неуместны, - его голос зазвенел, как лед. - Это необходимо. Для безопасности твоего будущего, для статуса семьи. Ты не можешь вечно быть девочкой в башне. Если на балу лорд Гриффитом не заинтересуется тобою на балу, и ты ему не понравишься. На тебя приедет смотреть Грейстоун. - Стукнув кулаком по обеденному столу, грубо произнес брат. - И разговор на этом закончен, Эвелин!
- Я не буду выходить замуж по расчёту! - вскрикнула она, вскакивая с места. Её стул с грохотом упал на пол. - Ты не можешь меня заставить! Мама бы никогда...
Имя матери, высказанное в пылу ссоры, стало последней каплей.
Чарльз встал. Его лицо, обычно бледное и контролируемое, исказила судорога гнева. Он перешагнул через упавший стул, и его рука, быстрая и тяжёлая, со всей силы опустилась ей по щеке. Звук был тупым, влажным, оглушительно громким в тишине. Эвелин отшатнулась, схватившись за край стола. Боль была острой и жгучей, но она меркла перед шоком.
Он ударил её.
Брат. Её Чарльз. Тот, кто после смерти родителей клялся защищать её. Слёзы, горячие и обильные, хлынули сами собой, смешиваясь с жаром на щеке. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными немого ужаса и предательства. Чарльз замер, глядя на свою отпечатавшуюся на её коже ладонь. Ярость схлынула, сменившись леденящим ужасом от содеянного. Он сделал шаг вперёд, рука дрогнула, потянулась к ней.
-Эвелин... прости. Я не хотел... Ты вывела меня из себя... Но она уже не слышала. С глухим всхлипом она оттолкнулась от стола и бросилась прочь из столовой, вприпрыжку сбегая по лестнице, её слезы оставляли тёмные пятна на ковровой дорожке. Она вбежала в свою комнату и с сотрясающим хлопком закрыла дверь.
До вечера она так и не вышла.
***
Вечером, когда дом погрузился в тишину, а в камине её спальни трещал огонь, в дверь постучали. Сначала тихо, потом настойчивее. Она не ответила. Дверь приоткрылась.
В проёме стоял Элайджа.
В руках он держал грубую деревянную доску с нарисованными квадратами и мешочек с самодельными фигурами, вырезанными из берёзы и ольхи - одни тёмные, отполированные до черноты, другие светлые, с корой.
- Тебе нельзя одной сидеть, - сказал он грубо, без предисловий. - Закиснешь. - но в его голосе слышалось волнение.
- С каких пор мы перешли на «ты»? - хохотнула девушка, шмыгая носом.
- Научи меня играть. - не стал отвечать на ее вопрос парень. Но долька детской наивности все же проступила. Девушка нежно улыбнулась. Он не спрашивал о пощечине. Не выражал сочувствия. Он просто вошёл, поставил доску на маленький столик у камина и сел на табурет напротив её кресла. Его появление было таким бесцеремонным и странным, что у неё не нашлось сил прогнать его.
- Это шахматы, - прошептала она хрипло, глядя на доску.
-Знаю. Видел. Никогда не играл. Научи. - И она стала объяснять. Сначала механически, сквозь туман стыда и боли. «Король. Ферзь. Слон ходит по диагонали...» Он слушал, не перебивая, его глаза были прикованы к фигурам. Потом они сыграли первую партию. Она, разумеется, легко его обыграла. Он хмурился, изучал доску.
-Слишком много правил. Глупые ограничения.
-Это не драка, - слабо улыбнулась она. - Это стратегия.
-Всё - драка, - проворчал он, но попросил сыграть ещё. Ко второй партии он уже предугадывал её простые ходы. К третьей - начал ставить ловушки. Он мыслил не шаблонами, а дикими, непредсказуемыми комбинациями, жертвуя фигуры для неочевидного преимущества. К концу вечера он впервые поставил ей мат. Не красивый, а грубый, прямолинейный, как удар топором. Он посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнуло не торжество, а азарт, огонь интеллектуальной схватки.
-Ещё, - потребовал он. И они играли. Он грубил: «Долго думаешь», «Предсказуемый ход», «Твой конь глупый». Но он не уходил. Он сидел напротив, его огромная, неловкая фигура была согнута над маленькой доской, а в его лице было столько сосредоточенности, что забывалось, кто он и кто она. Здесь, у камина, в свете огня и свечей, они были всего лишь двумя игроками. Равными. Её щека ещё пульсировала, на душе было тяжко. Но в эти часы тишины, нарушаемой только стуком деревянных фигур и его редкими колкостями, боль отступала, сменяясь странным, непривычным покоем. Он не жалел её. Он дал ей то, в чём она отчаянно нуждалась - вызов, отвлечение, молчаливое признание её ума. И его собственную, дикую, неотшлифованную силу мысли, с которой она была вынуждена считаться. Когда часы пробили одиннадцать, он встал.
-Спасибо, - сказал он и ушёл, оставив доску с незаконченной партией. Эвелин осталась сидеть у огня, дотрагиваясь пальцами до распухшей щеки. Боль была прежней. Но одиночество... одиночество отступило. Его заполнила тень, сидевшая напротив, и немой язык тридцати двух фигур на шестидесяти четырёх клетках. Это был первый ритуал, созданный ими самими, без ведома Чарльза, без принуждения. Их территория. Их правила. И это было начало чего-то нового.