КАМИН
Дверь усадьбы с силой распахнулась, впустив в холл ледяной воздух ночи и двух покрытых инеем фигур. Эланджер, почти неся на руках ослабевшую, дрожащую Эвелин, перешагнул порог. Лицо её было фарфорово-бледным, губы посинели, а ресницы слиплись от застывших слёз и мороза. Она цеплялась за его мокрый кафтан, но пальцы почти не слушались.
Марта, услышав грохот, вылетела из кухни, как пушечное ядро. Увидев их, она замерла лишь на миг, её глаза метнулись от синеющего лица госпожи к искажённому маской ярости и тревоги лицу Эланджера.
- Господи помилуй! Неси её скорее в гостиную, к камину! - её голос, обычно такой размеренный, взвился до визгливой тревоги. Она не спрашивала, что случилось. Вид был красноречивее любых слов.
- Она же вся синяя! Вались весь дом вскипятить! Суп горячий, чай с малиной, грелки! - скомандовала она бегущей прислуге, и те разбежались, как испуганные мыши. Эланджер не стал ждать. Он тяжело задышал, сжимая Эвелин в объятиях крепче, и зашагал по коридору в гостиную. Его шаги гулко отдавались в пустом пространстве.
Он вошёл в комнату, где уже ярко пылал, разгоняя мрак, огромный камин. Подойдя к низкому дивану, стоявшему прямо на медвежьей шкуре перед огнём, он не посадил её на мебель, а опустил прямо на этот тёплый, мягкий ковёр, будто укладывая самое дорогое сокровище у самого источника жизни - огня.
Эвелин слабо застонала, открыла глаза. Взгляд её, мутный от шока и холода, нашёл его лицо, склонившееся над ней. В её глазах не было страха перед зверем в лесу. Был просто ужасающий, детский испуг одиночества.
- Не уходи... - выдохнула она, и этот шёпот был тоньше паутины, но для него громче грома. Его сердце, и без того колотившееся как в клетке, сжалось в ледяной комок боли и нежности.
- Я не уйду от тебя, Эвелин, - ответил он так же тихо, но в его голосе была стальная твёрдость клятвы, данной не человеку, а самой судьбе. Он оторвал от неё взгляд, обернулся к дверям, где уже мелькали тени слуг, и его голос, низкий и властный, разрезал суету:
- Кто-нибудь, принесите ей сменное платье! Сейчас же! И тогда он перестал бороться. Всю дорогу он сдерживал тряску в своих руках, дикий всплеск адреналина и ту животную, первобытную нужду - согреть свою самку.
Он отступил на шаг, и его тело содрогнулось. Не с болезненным хрустом вынужденного превращения, а с мощным, почти неостановимым выдохом. Плечи выгнулись, тень от камина на стене исказилась, превратившись в очертания огромного зверя. Через мгновение перед Эвелин, лежащей на шкуре, стоял не мужчина. Стоял огромный, чёрный как смоль волк.
Его шерсть, густая и блестящая в отблесках пламени, дымилась лёгким паром на морозном воздухе, всё ещё исходившем от них. Золотистые глаза, теперь лишённые человеческого разума, но полные той же бездонной преданности, смотрели на неё. Не теряя ни секунды, зверь тихо, почти неслышно ступая по шкуре, подошёл и лёг за её спиной, обвивая её дрожащее тело своим мощным, тёплым боком и пушистым хвостом.
Он стал для неё живой, дышащей печкой.
Эвелин бессознательно откинулась на него, вжавшись спиной в густую, горячую шерсть. И по её телу, наконец, прошла первая, долгожданная волна глубокого, проникающего тепла. Теперь она грелась сразу с двух сторон: спереди - от яростного пламени камина, сзади - от живого, верного тепла его звериной сущности.
Марта влетела в комнату с подносом, на котором дымилась глубокая миска с куриным супом, пахнущим лавром и кореньями, маленькая тарелочка с золотистыми гренками и большая чашка чая, от которого тянуло паром и сладковатым ароматом малины и мёда. Она присела на край дивана, и её взгляд скользнул с бледного, но уже чуть порозовевшего лица Эвелин на огромную чёрную голову волка, лежащую рядом. В её глазах не было ни паники, ни удивления. Была усталая, горькая мудрость женщины, видевшей в жизни всякое.
- Кушай, моя дорогая, кушай, согрейся изнутри, - заговорила она ласково, но настойчиво, протягивая Эвелин ложку. Одной рукой она нежно поправляла одеяло на плечах девушки, а другой... Второй рукой она стала гладить волка по загривку, по густой, пышной шерсти, будто это был не мифический оборотень, а огромная, верная собака.
- Молодец, Эланджер, - тихо, почти для себя, проговорила Марта, продолжая гладить. - Спас её. Успел.
Эвелин, сделав несколько глотков горячего супа, почувствовала, как жизнь медленно возвращается в её конечности. Она повернула голову к волку, положила свою маленькую, уже тёплую ладонь на его голову, между ушами. - Спасибо тебе, - её голос был ещё слабым, но в нём уже звучала не дрожь, а глубокая, бездонная благодарность. Она улыбнулась ему, и в этой улыбке была вся её душа.
Зверь медленно поднял свою тяжёлую голову. Его золотые глаза, суженные в свете огня, пристально, не моргая, смотрели на неё. Эвелин на секунду замерла под этим гипнотическим взглядом, в котором читалась вся мощь дикой природы и вся сосредоточенная нежность. Потом он приблизил свой холодный, влажный нос к её ладони, легко ткнулся в неё и, высунув розовый шершавый язык, нежно, почти церемонно, лизнул её кожу - от запястья до кончиков пальцев. Это был не собачий жест. Это был ритуал, клятва, печать. Жест признания и оберега.
Эвелин не отдернула руку. Она лишь нежнее улыбнулась и провела пальцами по его лбу. Их идиллия длилась всю ночь. Марта, убедившись, что Эвелин согрелась, поела и уснула, укутанная в одеяла и обнявшая в полусне чёрную шерсть волка, - тихо удалилась, прикрыв за собой дверь. Она шла по тёмному коридору, и в её голове, вопреки всем сословным правилам и условностям, вертелась одна-единственная, ясная мысль:
«Если б не титулы, не проклятая кровь и не все эти дурацкие правила... Они и сейчас были бы самой настоящей, самой крепкой парой на свете. Он - её стена. Она - его свет. И чёрт бы побрал всё остальное».
А в гостиной, освещённой дрожащим светом догорающих поленьев, лежали двое. Девушка, чьё дыхание стало ровным и спокойным, и огромный чёрный волк, не сомкнувший глаз всю ночь, бдительно охранявший сон той, ради кого он был готов быть и человеком, и зверем, и всем, что потребуется. В этой тишине, в этом тепле не нужны были слова.
Всё было сказано.