ПОБЕГ
Темнолесье были не временами года, а состоянием души. Воздух был влажным и колючим, трава прибита инеем, а озеро, чёрное и зеркальное летом, теперь стало свинцово-серым, неподвижным и холодным, как сама смерть. Идея родилась в голове Эвелин внезапно, как острая ледяная игла. Не мысль, а порыв. Порыв сбежать не только от дома, но и от собственной кожи, от этой удушающей тяжести, что давила на грудь с каждым днём, проведённым под взглядом брата.
С такими ощущениями девушка встала со своей кровати. В окне мелькала всё та же серость. Ноябрь отдал свои бразды правления декабрю, но снег так и не торопился ложиться на землю.
А ведь Эвелин так любила снег.
Завтрак прошел в напряженном молчании. Чарльз поглядывал на девушку время от времени, отрывая глаза от кипы писем на его части обеденного стола.
¬¬- Губернатор прислал нам приглашение на рождественский бал. - монотонно произнес мужчина, не отрывая глаз от писем.
Девушка оторвала скучающий взгляд от своей тарелки с овсянкой на воде. С восторгом посмотрев на брата:
- Правда?! Мы едем на Губернаторский бал?! - восхищенно начала девушка. - Не шутишь?
- Эвелин, я никогда не шучу. Будь сдержаннее. - холодно произнес Чарльз. Девушка тут же поникла.
- Прости, братец. - Пробурчала Эвелин и продолжила ковырять свою овсянку.
- Лорд Гриффит хочет увидеться с тобой на этом балу. Он дал понять, что его не смущают... мелкие недостатки твоего воспитания. Считай, тебе повезло, Эви. В твои годы и с твоей репутацией затворницы - это блестящая партия.
- Так я еду туда только для этого? - произнесла девушка. В ее тоне чувствовалось разочарование и предательство. Чарльз перевел на нее усталый взгляд, и Эвелин сразу всё поняла. Тихо, сжав кулаки, девушка выпалила:
- Мои недостатки? Мою репутацию? Ты говоришь об этом, как о продаже племенной кобылы. Он вдвое старше меня, и все знают, как он обращался с леди Элинор.
Волна холодного раздражения проступила в голосе Чарльза:
- Сентиментальности! Леди Элинор была истеричкой. Ты же сильная. Ты справишься. А его возраст - гарантия стабильности. Через несколько лет ты будешь полновластной хозяйкой его состояния. И, наконец, у нас появятся нормальные связи. Голос начинает дрожать от ярости и беспомощности:
- Я не «справлюсь». Я не хочу этого. Я не хочу его. Ты не можешь просто... продать меня!
Чарльз встаёт, его лицо искажается. Он подходит слишком близко. Его тон становится мягким, ядовитым:
- Продать? Я спасаю тебя, глупенькая. Спасаю от одиночества, от нищеты, от тебя самой. Кто ты такая без меня? Девочка, заигрывающая с собственным слугой?
Она бледнеет, словно он ударил её. Чарльз ещё ближе, его дыхание касается её щеки. Он говорит шёпотом, полным ложной нежности и угрозы:
- Я всё вижу. Как ты на него смотришь. Это должно прекратиться. Брак с лордом Гриффитом - стена, которая оградит тебя от твоих же низменных порывов. Это к лучшему. Поверь мне. Я всегда знаю, что для тебя лучше. Или... - Он отдаляется, и его взгляд становится ледяным: - ...или тебе придётся вспомнить, кому ты обязана жизнью. И чем может обернуться непослушание. Для всех. Понимаешь?
Угроза висит в воздухе прозрачно и невыносимо. Он намекает на Эланджера. На то, что может с ним сделать. Эвелин отступает к двери, её переполняет смесь ужаса, оскорбления и абсолютной, бездонной безнадеги. Она выдыхает почти беззвучно: - Ты не брат. Ты тюремщик.
И она выбегает.
****
Она выбежала из дома в своём тонком шерстяном платье тёмно-синего цвета, без плаща, без шали, и побежала к озеру не оглядываясь. Ее аккуратно собранный пучок распустился во время бега. Пару раз девушка спотыкалась и теряла равновесие, но каким-то чудом не падала и продолжала бежать. Чуть меньше чем через месяц ее буквально насильно выдадут замуж. За мужчину, который свел с ума свою бывшую жену. Из глаз Эвелин градом текли слезы.
Подбежав к берегу, девушка зареванными глазами осмотрела мертвую гладь озера. И осторожными, но уверенными шагами она стала спускаться в него. Прямо в платье. Не снимая туфель. Первый шаг в ледяную жижу у берега. Платье мгновенно потемнело, тяжелой, ледяной хваткой обвив её ноги.
Ноги начинало сводить от адского холода воды. Но девушка продолжала идти. Дыхание у неё перехватило, тело содрогнулось одним мощным, неконтролируемым спазмом. Погрузив свое тело уже по грудь, девушка внезапно услышала топот и тяжелое дыхание.
- Остановись, - его голос прозвучал резко.
Она не обернулась.
- Это безумие, Эвелин. - Девушка промолчала, но все же обернулась на мужчину. Ее красные заплаканные глаза посмотрели в его. И сердце сжалось. Сейчас на него смотрела не леди Эвелин, а маленькая. Несчастная девочка, которую хотелось оберегать.
Эланджер не думал.
Он сбросил свой кафтан и рванул вперёд. Холод ударил в его собственные ноги, как удар обухом, но он уже настиг её, обхватил за талию. Ткань платья, намокшая, смерзшаяся, тянула её вниз, как саван. Её лицо было искажено гримасой чистого, животного шока от холода. Она не кричала. Её глаза, широко раскрытые, смотрели не на него, а сквозь него, в какую-то иную, ледяную реальность. Он выдернул её из воды с силой, от которой у него хрустнули суставы.
Она не шла.
Он поднял ее на руки и понес на берег, её платье, тяжелое, как свинец, хлюпало и лило воду. Дрожь била её так, что казалось, она рассыплется на части. Зубы выбивали дикую, неровную дробь.
- Зачем?! - прошипел он, и в его голосе был не гнев, а ужас. Глухой, звериный ужас от того, как легко, как просто она шагнула к краю. - Ради всего святого, зачем?! Она прижалась щекой к его мокрой, но горячей груди. Ее взгляд был нечитаемый. Не поднимая головы на мужчину, который до сих пор продолжал нести ее, она произнесла: - Не могу больше, - выдохнула она, и её губы посинели. - Не могу дышать в этих стенах. Не могу... быть его сестрой. Лучше здесь. Лучше быстро. Чем медленно задыхаться в его... в его «любви».
Он замер.
Его руки, сжимавшие её, сжались чуть сильнее. Эти слова, вырванные холодом и отчаянием, были прямым признанием в том, о чём он только догадывался. Это была не прихоть.
Это была попытка побега.
Единственный выход, который она увидела.
И он понял.
Он понял это каждой клеткой своего существа, познавшего неволю. Понял желание предпочесть чистый, мгновенный конец - грязному, бесконечному заточению. Его собственная ярость ушла, оставив после себя пустоту, заполненную только ледяным ветром и её прерывистыми, хриплыми всхлипами. Он не стал говорить. Не стал уговаривать. Он сделал единственное, что мог. Он медленно, преодолевая сопротивление её дрожи, наклонился.
И прикоснулся.
Не губами. Не даже ладонью. Он прикоснулся лбом к её лбу. Это был жест дикаря. Жест зверя, признающего своего раненого сородича. Жест, в котором не было ни страсти, ни утешения. В нём было молчаливое признание. Я вижу твою боль. Она равна моей. Ты не одна. Её веки дрогнули. Взгляд, блуждавший где-то далеко, наконец сфокусировался на его лице, так близко от её собственного. Она увидела в его глазах не жалость, не гнев. Она увидела тот же самый лёд, тот же самый безмолвный крик. И в этом было спасение.
- Не сегодня, - проговорил он, неся её обратно к дому, который был для неё тюрьмой, а для него - местом службы. - Этой смерти я тебе не дам. И в его словах не было приказа хозяина. Это была клятва равного. Клятва человека, который сам искал быстрый конец, но теперь, имея на руках другую такую же сломленную душу, находил в себе причину отвергнуть его. Они понесут этот ад дальше. Но теперь - вместе. И в этом прикосновении лба к челу была запечатана их странная, уродливая, но нерушимая.