СОН ОДИНОКОГО ВОЛКА
Сначала это всегда запах. Теплый, хлебный, травяной. Запах её рук, смешавшийся с дымком очага и сушёной мятой, которую она клала в их общую постель от дурных снов. Потом приходит тепло. Маленькая темноватая хижина на краю деревни, затерянной в лесах, где зима длилась девять месяцев в году. Холод снаружи ломится в щели, но внутри, у огня, - безопасный, уютный островок. Он, ещё мальчишка с тонкими костями и слишком внимательными глазами, сидит на грубом деревянном полу, прислонившись к её коленям. Она чешет ему голову гребешком из оленьего рога, тихо напевая. Песня - на том странном, певучем языке, которого больше никто не понимает.
Языке его народа.
Он не помнит слов, только мелодию - грустную и убаюкивающую, как шум ветра в елях. В его памяти она некрасива по меркам горожан. Лицо скуластое, смуглое от солнца и ветра, руки в тонких шрамах и мозолях, но сильные и ловкие. Но её глаза... Они были зелёными, как мох у лесного родника, и смеялись всегда первыми, ещё до того, как губы складывались в улыбку. Он видит её за работой. Не за вышиванием. Она учит его лесной грамоте. Как найти съедобный корень по форме листа. Как отличить след зайца от лисицы. Как сложить костёр, чтобы он горел всю ночь и не давал дыма. Её голос спокоен, а движения точны. Она не просто мать.
Она - его первый и лучший учитель выживания.
Они в лесу, ранней осенью. Воздух прозрачен и пахнет грибами и прелыми листьями. Он, лет семи, нашёл целую семейку рыжиков под старой елью и зовёт её, задыхаясь от восторга. Она подходит, кладёт руку ему на плечо, и в её глазах - целая вселенная гордости. - Молодец, волчонок мой, - говорит она, используя своё ласковое прозвище для него. - Видишь, лес щедр к тем, кто знает его язык и не шумит.
Они собирают грибы в её берестяной кузовок, и потом, у костра, она жарит их на чугунной сковороде с кусочком сала. Этот вкус - вкус победы, заботы и безопасности - он будет помнить всегда. Это вкус дома. Другой момент: ночь, гроза. Гром грохочет так, что дрожит земля. Он просыпается в испуге, но тут же чувствует её руку на своей спине.
- Не бойся, - шепчет она. - Это просто небесные духи едут на своих колесницах. Они громкие, но справедливые. Они не тронут тех, кто живёт с чистой душой. И он засыпает под рокот грома, чувствуя себя под защитой сильнее любых стен. Но сон никогда не заканчивается на счастливом моменте.
Он перетекает.
Тёплые краски блёкнут, запах хлеба сменяется запахом дыма, боли и страха. Он видит её лицо, но уже не улыбающееся. Оно осунулось, покрылось смертной испариной. Её зелёные глаза смотрят на него не с любовью, а с ужасом и мольбой. От него самого. От того, что начало происходить с его телом в первую полную луну после укуса той твари в лесу. Он видит, как она пытается его удержать, привязать верёвками, которые он рвёт как нитки. Слышит её плач - тихий, разбитый. И последнее, что остаётся в памяти перед пробуждением - её шёпот, полный не любви, а леденящего отчаяния: - Прости меня, сынок. Я не смогла тебя защитить... ни от этого... ни от них...
И он просыпается.
Не в слезах, а в ледяном, беззвучном крике. Его тело сжато в пружину, когти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы на коже. Он лежит в своей конуре в Темнолесье, а во рту - вкус пепла и крови, а не жареных грибов. Эти воспоминания - не утешение. Это радиоактивные руины его души. Они напоминают ему, что он когда-то был человеком. Что он знал любовь. И что он всё это потерял. Они делают его нынешнее положение не просто невыносимым, а кощунственным. Его мать, которая научила его гордости и силе, видела бы в нём раба. И это жжёт сильнее любого клейма.
Его второй сон был спасение из прошлого...
Он увидел пространство. Не лес, не поле, а бескрайнюю, золотую от высокой травы степь. Под небом такого пронзительного синего цвета, что он резал глаза. Воздух пах полынью, нагретой землёй и свободой - чистым, незнакомым запахом, не отягощённым ни сыростью Темнолесья, ни запахом его собственного рабства.
И они были верхом.
Но не так, как он помнил - она в седле, а он бежит следом пешком, как пёс. Нет. Они скакали рядом. Она - на Астре, её кобыла неслась плавно и мощно. А он - на незнакомом, диком на вид гнедом жеребце с развевающейся чёрной гривой. В его руках не было узды, лишь грива, захваченная в кулак, и этого было достаточно. Он управлял силой бёдер и воли, и лошадь была не рабом, а продолжением его воли, его дикой сути. Эвелин была не в платье. На ней были простое, легкое платье из мягкой ткани. Волосы её были распущены и развевались сзади длинным, сияющим на солнце шлейфом. Она смеялась. Не тот сдержанный, вежливый смех, что можно было услышать в гостиной, а громкий, беззаботный, захлёбывающийся от восторга и скорости.
Этот звук был самой сладкой музыкой, какую он когда-либо слышал. Они неслись, не зная и не ища дороги. Ветер свистел в ушах, выбивая из головы все мысли, кроме одной: движение вперёд. Никакого прошлого за спиной. Никакого будущего впереди. Только настоящее - простор, скорость, её смех рядом и тепло солнца на лице. Она обернулась к нему, откинув голову, и её глаза сияли таким чистым, ясным счастьем, что у него перехватило дыхание. - Быстрее! - крикнула она, и её голос унёсся ветром. И он погнал коня вперёд, догоняя её, и они понеслись наперегонки, как дети. Он чувствовал, как каждое напряжение его мышц, каждый взмах руки - это радость, а не работа.
Он был свободен.
И она - свободна.
И эта свобода была у них общей, той самой нитью, что связывала их теперь сильнее любых цепей. Потом они остановились у ручья, спрыгнули на землю, и лошади, фыркая, опустили головы к воде. Она подошла к нему, ещё тяжело дыша, щёки горели румянцем.
- Мы уехали, - сказала она просто, положив ладонь ему на грудь, где бешено стучало сердце. - Мы уехали далеко. И нас никто не найдёт. Он не ответил. Он просто обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её тело доверчиво и полностью сливается с его телом. Её запах - не духи и не карамель, а солнце, ветер и трава - смешался с его собственным. В этом объятии не было страсти, которая жжёт. Было спокойствие. Глубокое, вселенское спокойствие, которого он не знал с тех пор, как умерла его мать. Это было место, где он мог просто быть. Не оборотнем. Не рабом. А просто человеком, который любит и любим.
Он проснулся с рассветом, с чувством, будто его душа, натянутая как струна, вдруг отпущена и тихо поёт. На щеке была влага. Он дотронулся - это была не кровь, не пот.
Слеза.
Одиночная, тихая. Он лежал в своей каморке над конюшней, слушая, как внизу пофыркивают лошади. Снаружи было всё то же Темнолесье, тот же гнёт, тот же страх. Но внутри, в самой сердцевине его существа, теперь горела крошечная, яркая точка - картинка из сна. Золотая степь. Синее небо. Её смех. И ощущение её руки на своей груди.
Этот сон не был надеждой. Надежда - для тех, кто верит в лучшее. Он не верил. Этот сон был целью. Призрачной, почти невозможной, но отныне единственной, имевшей смысл. Он закрыл глаза, стараясь удержать в памяти каждую деталь. Он знал, что днём он снова будет грубым, язвительным, будет стоять на страже и молчать. Но теперь у него внутри была эта кража - украденный у судьбы миф о свободе. И ради того, чтобы однажды сделать этот миф явью, он был готов на всё. Даже если для этого придётся сжечь дотла и себя, и весь этот проклятый мир, что стоял между ними и той золотой степью.