НАЧАЛО МОЛЧАЛИВОГО СОЮЗА
Недосып, нервное напряжение последних недель и сырая пронизывающая стужа сделали своё дело. Организм, истощённый бессонными ночами с «Лесными тенями», тревогой за пропавшую книгу и странным, щемящим возбуждением после их молчаливого сговора в конюшне, дрогнул.
Всё началось с озноба за обедом. Даже сидя у пылающего камина, Эвелин не могла согреться. По спине бегали мурашки, кости ломило, а в горле запершило. Чарльз, заметив её бледность и апатичные ответы, хмурился.
-Тебе нездоровится. Следует лечь.
-Я просто устала, - бормотала она, не желая признавать слабость, которая даст ему ещё один повод для тотального контроля. Но к вечеру слабость превратилась в полное изнеможение. Она с трудом поднялась по лестнице в свою комнату, её колени подкашивались, а в глазах плыло. Горничная, помогавшая ей раздеться, ахнула, прикоснувшись ко лбу:
-Да Вы горите, мисс Эвелин!
***
Ночь стала кошмаром наяву. Жар сменялся ледяным ознобом. Её била дрожь, даже под горой одеял. Эвелин металась в тяжёлом забытьи, сбивая простыни, её дыхание было сухим и частым. В комнате стоял тяжёлый, больной воздух. В полудреме ей мерещились образы из книги: скелет в дупле скрипел пальцами, зловещий лесник крался по снегу к дому. Но сквозь эти выдуманные страхи проступали реальные: лицо Чарльза, искажённое холодным гневом, хлопающая на ветру дверь клетки, и в её глубине - два горящих глаза. А потом, в самый разгар бреда, когда ей казалось, что комната вращается, а стены сжимаются, она ощутила - не увидела, а именно ощутила - чьё-то присутствие. Тень, отделившуюся от более тёмного угла у камина. Тихий, неслышный шаг по ковру. Шорох у кровати. Чарльз? Марта? - пронеслось в воспалённом сознании. Но это не было похоже на них. Присутствие было другим. Тяжёлым, напряжённым, диким... и до странности знакомым. В нём не было угрозы. Была... сосредоточенность. Будто кто-то стоял на страже. Она попыталась открыть глаза, но веки были свинцовыми. Сквозь щёлки ресниц ей померещился лишь смутный силуэт, склонившийся над тумбочкой. Потом - лёгкий скрип половицы и едва уловимый запах - не духов, не лекарств. Запах морозного воздуха, хвои и... чего-то тёплого, звериного. Пахло лесом. Пахло им. Она снова провалилась в беспамятство, уже не боясь. Эта тень в углу не пугала. Она охраняла.
***
Эланджер вошёл в предрассветные часы, когда темнота за окнами была самой густой. Он не просто проскользнул - он вошёл, как входит на свою территорию. Вид её страданий сжёг в нём последние остатки сомнений. Он сел на край кровати, и матрас мягко прогнулся под его весом. Без лишних слов, с сосредоточенной решимостью, он взял её горящую ладонь в свои. Её пальцы судорожно сжались вокруг его, будто ища опоры в бреду. Процесс переноса был мучительнее, чем он предполагал. Это была не просто слабость. Это был огонь. Лихорадочный жар, будто раскалённые иглы, побежал из её руки в его, впиваясь в сосуды, разливаясь по жилам. Он стиснул зубы, ощущая, как его собственная кожа покрывается испариной, а в висках начинает стучать. Он тянул эту болезнь к себе, впитывал её ядовитый жар, пока её дыхание не начало выравниваться, а жар в её маленькой руке не стал угасать, сменяясь нормальным теплом.
Когда он почувствовал, что основная тяжесть снята, он не отпустил её руку. Его собственное тело горело теперь, сознание затуманивалось, но он лишь глубже опустился на пол у кровати, не выпуская её пальцев из своих. Так они и остались - её рука, расслабленная во сне, покоилась в его большой, грубой ладони. Он прижал её к своему горячему лбу, закрыл глаза, пытаясь совладать с волнами собственной накатившей лихорадки.
Ночь тянулась медленно.
Он не спал. Он сидел в полузабытьи, сквозь жар наблюдая за ней. Лунный свет, пробиваясь сквозь щели ставней, выхватывал то бледную линию её щеки, то ресницы, отбросившие тень, то беззащитный изгиб шеи. И в его воспалённом, уставшем сознании, лишённом привычной брони, поднялось то, что он всегда подавлял - нежность. Чистая, горькая, щемящая нежность.
И тоска - по тому, чего не могло быть.
По утру, где он просыпался бы рядом, а не на полу. По праву гладить её волосы, а не чувствовать её прикосновение как милость. Он смотрел на эту хрупкую, отважную, запертую в золотой клетке девушку, и его душа, скованная зверем и рабством, тихо стонала от невозможности дать ей всё, чего она заслуживала - не жертву, а свободу и мир.
***
На рассвете жар в нём отступил, сменившись глухой усталостью. Он так и не выпустил её руку, его голова в забытьи опустилась на край матраса рядом с их сцепленными пальцами. Именно так она и застала его, проснувшись от первого луча солнца. Сознание было ясным, тело - слабым, но больше не пылающим.
Она повернула голову и увидела его.
Спящего.
Его обычно жёсткие черты были разглажены усталостью и невидимым миром сновидений. Тёмные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки. И его рука, большая и сильная, всё так же бережно, но твёрдо держала её руку, будто даже во сне не смея отпустить. В её сердце что-то дрогнуло и растаяло. Она медленно, чтобы не разбудить, приподнялась на локте. И, не раздумывая, её свободная рука потянулась к нему. Она легонько, кончиками пальцев, погладила его по голове, по непокорным тёмным волосам, спутавшимся за ночь. Жест был безмолвным, полным такой бездонной благодарности и нежности, что слова были бы кощунством. Он не проснулся. Но в его сне, возможно, ему почудился этот прикосновение. Его дыхание оставалось ровным, а пальцы, державшие её руку, чуть ослабили хватку, будто получив долгожданный знак - знак того, что она в безопасности. И что его жертва была увиденной и принятой.
Она не убрала руку сразу, позволив ладони ещё мгновение лежать на его голове, на этой непростой, израненной, но такой преданной ей жизни. Они оставались так в тихом утре - она, сидящая на кровати, он, спящий на полу у её ног, связанные невидимой нитью боли, которую он взял на себя, и тишиной, которую он ей вернул. Это был не конец болезни. Это было начало чего-то нового. Начало молчаливого союза, скреплённого не долгом, а этим простым, невысказанным «спасибо», запечатлённым в прикосновении к спящей голове.
***
Солнце уже вовсю заливало комнату, выхватывая из полумрака пылинки и детали. Именно в этот золотистый, обманчиво-мирный поток света и ступил Чарльз.
Он замер в дверном проёме. Картина была выписана с такой интимной простотой, что от неё перехватило дыхание. Эвелин сидела на кровати, приподнявшись на подушках, её рука лежала на голове Эланджера, который мирно спал, сидя на полу, прислонившись к её ложу. Его рука, большая и тёмная, всё ещё сжимала её тонкие, бледные пальцы. На лице Эвелин было не выздоровевшее спокойствие, а тихое, глубокое умиротворение, которого Чарльз не видел у неё годами. Она почувствовала его присутствие раньше, чем увидела. Её взгляд метнулся к двери, и всё спокойствие с лица испарилось, сменившись испуганной настороженностью. Она инстинктивно попыталась одёрнуть руку, но Эланджер во сне лишь крепче сжал её пальцы. Это движение, это непроизвольное сопротивление её попытке отстраниться, не ускользнуло от Чарльза. Они смотрели друг на друга в тяжёлом молчании. Он не кричал. Не бросался вперёд. Он просто стоял, впитывая эту картину предательства и нежности, и его лицо стало гладким, как ледяная поверхность озера. Он медленно поднял указательный палец к своим губам - жест «тише», а потом тем же пальцем сделал едва заметный взмах в сторону коридора. «Позже».
Угроза в этом молчаливом намеке была громче любого крика. Потом он развернулся и бесшумно исчез, оставив дверь приоткрытой.
***
За столом царила натянутая тишина, нарушаемая только звоном фарфора. Эвелин ковыряла еду, не поднимая глаз.
- Ты выглядишь значительно лучше, - начал Чарльз, его голос был ровным, почти заботливым. - Вчерашние лекарства, видимо, всё же подействовали. Она кашлянула в салфетку.
-Нет. Лекарства не помогали. Мне было только хуже.
-О? - Чарльз отложил нож. - И что же принесло облегчение? Молитва? -Эланджер, - выпалила она, слишком резко, слишком защищаясь. - Он... он помог. Сидел рядом. Держал за руку. И жар... спал. Я просто уснула и проснулась здоровой.
Чарльз медленно допил свой чай, его взгляд был устремлён куда-то в пространство за её плечом.
- Любопытно. У нашего пса, выходит, есть и целебные таланты. Помимо... охранных. Он больше не вернулся к теме за завтраком. Но в его задумчивости, в этом ледяном спокойствии, было что-то более пугающее, чем открытая ярость
***
Эланджер в своей каморке над конюшней получил обед не от кухарки, а от старшей горничной, Марты. И это был не обычный паёк - чёрный хлеб, похлёбка, жесткое мясо. На подносе стояла тарелка тушёной телятины с овощами, кусок свежего белого хлеба и даже небольшая глинтвейная груша в сиропе.
Пища, которую ели в господском доме. Эланджер смотрел на поднос, потом на смущённую Марту.
-Ошибка? - спросил он глухо.
- Нет-нет, - заспешила Марта, отводя глаза. - Приказ господина Чарльза. Сказал, чтобы вам сегодня хорошо поели. За... за добрую службу. - Она выпалила это и быстро ретировалась, словно боялась, что её заподозрят в соучастии. Эланджер остался один, глядя на парящую, вкусно пахнущую еду.
«За добрую службу».
Фраза обожгла его сильнее, чем если бы это была отравленная пища. Это была не благодарность. Это была плата. Плата за то, что он коснулся её. За то, что видел её уязвимой. За то, что позволил себе переступить черту. Чарльз покупал его молчание.
Напоминал ему о его месте - слуги, которого можно накормить с господского стола за выполненную работу и которого так же легко можно будет вышвырнуть или уничтожить, если «работа» перестанет устраивать хозяина.
Эланджер долго сидел, глядя на еду. Потом медленно начал есть. Он съел всё до крошки, чувствуя, как каждый кусок этого «дара» ложится в желудок холодным, тяжёлым камнем.
Это была не пища.
Это было предупреждение, поданное на серебряном блюдечке ледяной вежливости. Игровая фигура на доске Чарльза сдвинулась. Игра входила в новую, куда более опасную фазу.