ЗАПРЕТНЫЙ ВЗГЛЯД
С визита лорда Уэлфорда прошла ровно неделя. Десятое ноября выдалось на удивление теплее, чем весь октябрь. Дровница поместья Блэквуд опустела, вследствие чего, Эланджеру было приказано наколоть дрова.
Комната Эвелин на втором этаже была душной, несмотря на открытое окно. Воздух стоял неподвижный, насыщенный запахом пыли, воска и увядших цветов из вазы. Она пыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. Её мысли, как назойливые мухи, кружили вокруг одного: вокруг того глухого, ритмичного стука, что доносился со двора.
Тук. Тук. Тук.
В конце концов, она поддалась искушению. Приподнявшись с кресла, она подошла к окну, придерживая кисейную занавеску, будто прикрываясь щитом. Двор, залитый полуденным солнцем, был пуст, кроме него. Эланджер.
И мир сузился до этого зрелища.
Он стоял у колоды, спиной к дому, и колол дрова. Его верхняя часть тела была обнажена. И это было не просто «без рубашки». Это было разрушение всех её представлений о мужском теле, почерпнутых из мраморных статуй в гостиной отца и бледных, изнеженных фигур местных аристократов. Его спина. Боже, его спина. Это была не просто спина. Это была топографическая карта силы. Широкие, веерообразные мускулы по обе стороны позвоночника напрягались и расслаблялись с каждым замахом, играя под кожей, как живые существа. Кожа, смуглая и гладкая, лоснилась от пота, отливая на солнце медью и янтарём. По ней струились солёные дорожки, исчезая в тени, где начинался низ его простых рабочих штанов, с трудом удерживаемых на узких бёдрах. У неё перехватило дыхание. Она никогда не думала, что спина может быть... такой. Столь выразительной. Столь мощной. Столь...
Сексуальной
Топор взметнулся вверх, на мгновение застыв в зените, и каждое сухожилие на его торсе натянулось, как тетива. Плечи, не просто широкие, а монолитные, держали эту потенциальную энергию.
Потом - стремительный, точный удар вниз. Полено раскалывалось с громким, сочным треском, а его тело, завершив работу, на миг подавалось вперёд, и все мышцы спины сходились в единый, совершенный узор напряжения и последующего расслабления. Он отбросил расколотые чурбаки в сторону и наклонился за следующим. Его бока, когда он нагибался, прорисовались чёткими, впалыми дугами над тазом. Это были линии живой, дышащей анатомии, а не холодного мрамора. Эвелин почувствовала, как у неё пересохло в горле. Она прижала прохладные костяшки пальцев к пылающим щекам.
Он... как животное, - пронеслось в её голове, и мысль была лишена осуждения. Она была полна шокированного восхищения. В этом теле не было ничего лишнего, ничего декоративного. Каждый мускул был отточен трудом, выкован необходимостью. Это была сила не для показухи на дуэли, а для существования. Сила, которая могла убить, чтобы защитить.
Сила, которая могла нести её на руках сквозь огонь. От этой мысли по спине пробежала горячая дрожь, и ей стало стыдно, но она не могла оторваться. Он выпрямился, откинул со лба влажные, тёмные волосы и на мгновение повернулся вполоборота.
Она увидела грудь.
Широкая, выпуклая, с чётко очерченными пластинами мышц под гладкой кожей. И ниже - пресс, не просто плоский живот, а рельефный, с глубокими вертикальными бороздами, которые уходили под пояс штанов...
Эвелин резко опустила взгляд на свою книгу, сердце колотясь где-то в висках. Жар разлился по всему телу, странный и тягучий, как тёплый мёд. Она слышала, как он снова заносит топор.
Тук.
Её мысли были хаосом стыда и жажды: «Это неправильно. Неприлично. Я леди, а он...» «Но он так... реален». Все мужчины в её жизни были завёрнуты в слой за слоем сукна, лосьона и условностей.
А он стоял там, весь - солнце, пот, мускулы и грубая правда плоти.
«Как он должен пахнуть сейчас...» - и этот образ, запах нагретой кожи, соли и свежего дерева, ударил в сознание с такой силой, что у неё потемнело в глазах.
«Не смей. Никогда не смей даже думать об этом.» «А если он почувствует мой взгляд?» - от этой мысли её бросило в жар и в холод одновременно. Унижение было бы невыносимым. Но и остановиться она не могла.
Он закончил, воткнул топор в колоду и, взяв рубашку, брошенную на заборе, вытер ею лицо и грудь одним небрежным, широким движением. Потом натянул её на себя, и волшебство начало исчезать, скрываясь под грубой тканью.
Но образ - образ его спины, играющей под солнцем, силуэта, полного животной грации и подавляющей мощи, - уже был выжжен в её памяти. Эвелин отступила от окна, спотыкаясь, и опустилась в кресло. Книга выпала у неё из рук. Она была смущена, возмущена самой собой и до глубины души взволнована.
В её строго упорядоченный мир, где всё было регламентировано, включая мысли, ворвалось нечто дикое, первозданное и невероятно притягательное. Она только что подсмотрела запретную тайну, и эта тайна навсегда изменила тихий, душный ландшафт её девичьих фантазий. Теперь в них был он - не слуга, не оборотень, а просто мужчина. И от этого знания её тело отзывалось глухим, тревожным, сладким гулом.
***
Мыльня стояла в дальнем конце усадьбы, отдельно от основного дома. День клонился к вечеру, и Эланджеру, уже закончившему с дровами на кухню, было приказано занести охапку осиновых поленьев и для банного котла. Приказ был отдан утром, и он, погружённый в свои мысли, не уточнил, будет ли помещение занято. В Темнолесье график часто сбивался, а леди Эвелин, как он знал, предпочитала мыться поздно, когда все слуги уже разойдутся. Он толкнул дверь плечом, руки заняты охапкой ароматных, ещё сыроватых дров.
Густой, обжигающе-влажный пар окутал его с головы до ног, вытесняя холодный воздух снаружи. Он на мгновение ослеп, видя лишь размытые очертания каменной печи и медного котла.
«Поленья принёс», - буркнул он, шагнув внутрь, чтобы освободить руки, и отбросил дрова со стуком в угол у печи. И только тогда его зрение приспособилось к полумраку, прорезанному золотистыми лучами от высокого, запотевшего оконца.
Она была там.
У деревянной кадки, стоящей на решётчатом полу. Совершенно обнажённая. Всё произошло за какие-то три секунды, которые растянулись в вечность. Мокрое тело, сияющее в парном воздухе, как перламутр. Длинные, тёмно-золотые волосы, тяжёлые от воды, прилипли к спине и одному плечу. Линия позвоночника, тонкая и уязвимая, ведущая взгляд вниз, к мягкому изгибу поясницы и округлости бёдер, с которых стекали струйки воды. Кожа - не фарфоровая, как у статуй, а живая, с лёгким румянцем от жара, покрытая миллионом искрящихся капелек. Плечи, поднятые в мгновенном испуге, острые лопатки, напрягшиеся, как крылья пойманной птицы. И её руки - скрещённые на груди в жалкой, запоздалой попытке укрыться. Сквозь мокрые пряди волос и прижатые предплечья мелькнул контур округлой груди, и этот мимолётный, украденный взгляд обжёг его сознание сильнее любого пара.
Их взгляды встретились.
Её глаза, всегда такие ясные и волевые, были дикими от шока, стыда и беспомощной ярости. В его же глазах не было ни звериной похоти, ни даже удивления. Там было ошеломлённое, гипнотическое восхищение. Он замер, как вкопанный, забыв, кто он, где он, забыв всё на свете, кроме этого видения, которое было прекраснее и страшнее любого сна. И тогда её крик разорвал застывшую плоть момента. Не громкий, не истеричный, а сдавленный, удушливый, полный такого унижения, что он почувствовал его физически, как удар в солнечное сплетение.
«ВОН!»
Это было не слово. Это был хрип, рвущийся из горла. Заклинание развеялось. Эланджер рванулся назад так резко, что споткнулся о порог. Он не разворачивался, не извинялся, не пытался что-то сказать. Инстинкт дикого зверя, застигнутого на месте преступления, сработал быстрее мысли. Он вылетел наружу, с силой, сотрясшей стены, захлопнув за собой тяжелую дверь так, что железная щеколда со звоном врезалась в скобу, наглухо запечатывая пространство, где он только что совершил самое страшное нарушение из всех возможных. Он стоял на крыльце, прислонившись лбом к грубой древесине двери. Его дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми толчками, как у загнанного волка.
Перед глазами всё ещё стояло то изображение - сияющее, мокрое, запретное. Стыд накатывал волной, жгучий и тошнотворный. Но глубже, под ним, клокотала другая ярость - на себя. За эту слабость. За этот миг ошеломлённого, животного восторга. За то, что позволил ей увидеть в его глазах то самое, чего она так испугалась. Внутри бани царила гробовая тишина. Ни звука воды, ни всхлипов.
Только густой, обжигающий пар, который теперь казался ему соучастником его преступления. Он оттолкнулся от двери и исчез в сгущающихся сумерках, не в дом, а вглубь леса, туда, где холод и мрак могли, как он надеялся, смыть с его кожи не только запах бани, но и пятно этого невыносимого, позорного влечения. Но образ был выжжен в памяти навсегда.
И он знал, что с этого момента между ними пролегла не просто пропасть хозяина и раба. Пролегла новая, раскалённая граница - стыда, вины и неистребимого, отныне сознательного желания.