ЗАЩИТА
Визит лорда Уэлфорда, как и планировалось, состоялся спустя неделю.
Эвелин облачилась в строгое платье цвета тёмной сливы, без украшений, её волосы были убраны в тугой, невыразительный узел. Она готовилась к осаде.
Граф Уэлфорд оказался именно таким, каким она его помнила: высоким, сухим, с лицом, напоминающим высохшее яблоко, и руками, похожими на птичьи когти. Его манеры были безупречны, а взгляд - оценивающим, как у покупателя на аукционе скота. За обедом он вёл светские беседы с Чарльзом, изредка бросая на Эвелин взгляды, полные собственнического интереса. Атмосфера была тягучей, пока Чарльз, желая продемонстрировать свою власть и «экзотические активы», не приказал
- Эланджер, принеси из погреба бутылку «Кларета» 45-го года. Тот, что в дальнем углу.
Эланджер, выполнявший роль лакея за стулом Эвелин, кивнул и вышел. Его присутствие за её спиной в течение всего обеда было единственной точкой опоры в этом кошмаре.
Когда Эланджер вернулся с бутылкой и начал разливать вино, Уэлфорд, уже изрядно подвыпивший, с неприкрытым любопытством уставился на него.
-Удивительная штука, - громко произнёс он, обращаясь к Чарльзу, будто речь шла о неодушевлённом предмете. - Совсем не похож на дикаря. Строение черепа, пожалуй, даже благородное. А мускулатура... Вы говорили, он используется на тяжёлых работах?
-Он достаточно силён, - холодно подтвердил Чарльз.
-Интересно было бы оценить... - граф протянул руку, собираясь похлопать Эланджера по бицепсу, как гладят коня на конюшне. Рука повисла в воздухе. Эланджер не отпрянул. Он замер, и всё его тело стало неподвижным, как скала. Только глаза, сузившиеся до щелочек, метнули в сторону графа молниеносный, немой взгляд, полный такой первобытной, животной угрозы, что Уэлфорд невольно отдернул руку. Но унижение от того, что «вещь» посмела взглянуть на него с неповиновением, пересилило инстинкт.
- А, не любит, когда трогают? - усмехнулся он, уже раздражённо. - Надо бы по строже. Дисциплина - всё. Давай-ка сюда... Он снова потянулся, на этот раз явно намереваясь ухватить Эланджера за подбородок, чтобы грубо повернуть его лицо к свету.
- Лорд Уэлфорд. Голос прозвучал негромко, но с такой леденящей, отточенной вежливостью, что все за столом замерли.
Это была Эвелин.
Она не вскрикнула. Не встала. Она просто положила нож и вилку на тарелку с тихим, но чётким звоном и подняла на гостя взгляд. В её глазах не было ни страха, ни смущения. Только холод. Абсолютный, полярный холод.
- В нашем доме, - продолжила она, растягивая слова, - мы не трогаем слуг руками. Это считается дурным тоном. Даже самых... экзотичных. У нас принято отдавать приказы. Словами. Если, конечно, гость в состоянии их формулировать. Её тон был убийственно вежливым, но каждое слово было отточенной отравленной иглой.
Она намекнула и на его грубость, и на его нетрезвость, и на нарушение им правил её дома. Она, младшая, безгласная, внезапно говорила с позиции хозяйки, наследницы рода, чья воля в этих стенах - закон.
Уэлфорд покраснел, затем побелел. Его рука опустилась. Он перевёл взгляд на Чарльза, ожидая, что тот одёрнет сестру. Но Чарльз сидел, застыв. Его лицо было маской. Он видел в ней в этот момент не сестру, а свою мать. Ту самую, что могла уничтожить одним взглядом. И это зрелище парализовало его.
- Моя сестра... излишне деликатна, - пробормотал он наконец, но звучало это слабо и неубедительно.
-Деликатность - признак хорошего воспитания, - парировала Эвелин, не отводя глаз от Уэлфорда. - Которое, судя по всему, в вашем поместье ограничивается лишь обращением с вилкой и ножом. Эланджер, ты можешь идти. Граф, кажется, уже удовлетворил своё любопытство.
Эланджер, не меняя выражения лица, отступил на своё место за её стулом. Но его дыхание, которое она слышала за спиной, стало чуть менее напряжённым. Обед после этого быстро и бесславно закончился. Уэлфорд, бормоча что-то о срочных делах, покинул «Темнолесье» раньше, чем планировал. Чарльз проводил его молча, а вернувшись, лишь бросил сестре: -Ты испортила всё.
-Нет, брат, - тихо ответила она. - Он испортил. Я лишь указала на дурной запах.
***
Поздно вечером, когда дом утих, она вышла в зимний сад, подышать. Девушка брела по тихому саду, обдумывая случившееся.
«Брат наверняка очень злиться», - подумала девушка. - «Но, я сделала так как считала сделать нужным», - продолжила размышлять девушка.
«Он же такой же человек, как и я, и брат, и даже этот невежа Уэлфорд» - При воспоминании о лорде девушка поморщилась.
-Зачем? - неожиданный вопрос, разбивший ее мысли заставил девушку вздрогнуть от неожиданности. Обернувшись на уже знакомый ей голос.
-Я не могла позволить... - обеспокоенно начала Эвелин, но договорить ей не дали.
-Не для этого «зачем», - перебил он резко. - Зачем ты это сделала? Теперь он тебя возненавидит. И твой брат тоже. Ты сделала себе врага. Из-за... из-за меня. - В его голосе не было благодарности. Было недоумение, смешанное с раздражением. Он не понимал такой логики. Жертвовать своим положением, навлекать гнев сильных мира сего - ради раба? Это было безумием. Эвелин неотрывно смотрела на него. В лунном свете лицо девушки казалось вырезанным из мрамора. А глаза превратились из теплого шоколада, в темную бездну.
-Он собирался потрогать тебя, как вещь. В моём доме. При мне, - её голос дрогнул, но не от страха. От ярости, которая наконец прорвалась наружу. - Он не имел права. Никто не имеет такого права. Даже Чарльз. Ты можешь быть моей собственностью на бумаге, Эланджер. Но ты не мешок с мукой, чтобы тебя щупали. Она сделала шаг к нему.
-И я не позволю. Никому. Понял? Он смотрел на неё, и в его глазах, обычно таких непроницаемых, бушевала буря. Он видел перед собой не хрупкую девушку, испуганную братом. Он видел львицу, вставшую на защиту того, что она считала своим. Даже если это «своё» само было для неё обузой. В этом был дикий, необъяснимый благородство, которого он не встречал ни у кого.
- Понял, - наконец выдохнул он. И добавил, уже тише, почти себе под нос: - Глупая. Очень глупая. Но в этих словах не было оскорбления. Было что-то вроде... признания. Страха за неё. И зарождающегося, пугающего чувства, что теперь его долг - защищать не только её тело от внешних угроз, но и её саму - от последствий её же благородных, безрассудных порывов.
Она повернулась и ушла, оставив его одного в серебристом свете луны. Он остался стоять, глядя ей вслед, и впервые за долгое время не чувствовал себя вещью. Он чувствовал себя... тем, за кого готовы сражаться. Даже если эта битва велась словами и ледяными взглядами. Это было опасно. Это было странно. Это меняло всё.