СМОЛА И ЖЕЛЕЗО
На следующее утро Чарльз застал её в бальном зале. Вернее, в том, что от него осталось. Десять лет ремонт откладывали - то не было средств, то желания тревожить призраков. Теперь это была просто огромная, пустая черная скорлупа с обугленными балками на потолке и запахом старого пепла, который не выветривался никогда. Единственное живое, что здесь было. Это старый, уже поживший свое время, рояль. Уже с потрескавшейся древесиной и облупившейся краской в некоторых местах. Он был покрыт толстым слоем пыли. Девушка задумчиво провела своими тоненькими пальчиками по старой крышке, снимая слой пыли.
Эвелин приходила сюда редко, но сегодня её ноги привели сюда сами.
- Ищешь вдохновения? - раздался голос Чарльза у двери. Девушка вздрогнула, выплывая из своих мыслей.
Он вошёл, его шаги гулко отдавались по голому каменному полу. Она не обернулась, глядя на огромное пятно на стене, где когда-то висел портрет её прадеда.
-Нет. Просто... вспоминала.
- Бесполезное занятие, - сказал он, останавливаясь рядом. - Память - плохой советчик. Особенно твоя. Она рисует прошлое в слишком... ярких тонах. Эвелин промолчала. Она знала, что он имел в виду. Её память цеплялась за миг до огня, за смех, за тепло. Его - за крики, за дым, за невыполненный долг.
- Впрочем хорошо, что ты здесь, - продолжал Чарльз, его голос приобрёл деловой тон. - Нужно приступить к интеграции нашего нового актива в хозяйство. Праздность портит даже инструменты. Управляющий жалуется, что забор у северной межи вот-вот рухнет. Пусть этим займётся. Она наконец посмотрела на него.
-Он... он даже не говорил со мной, Чарльз. Он просто смотрел.
-Он и не должен говорить. Он должен работать. Ты отнесёшь ему инструменты и покажешь, что нужно сделать. Просто, чётко, как приказ. Он поймет язык действий лучше, чем любые слова.
Это звучало разумно. Ужасно разумно. Как всё, что делал Чарльз. Инструменты нашли в сарае: тяжелый топор с тупым лезвием, пила, молоток, мешок ржавых гвоздей. Эвелин стояла, глядя на эту груду железа, чувствуя их холодный, неодушевленный вес. Как передать это тому, чьи глаза видели в тебе лишь часть тюремной стены? Она снова поднялась по лестнице в каморку. Дверь была приоткрыта - видимо, слуга уже забирал утренний поднос. Она постучала костяшками пальцев о косяк.
- Войди, - раздался изнутри голос. Низкий, хриплый, лишённый интонации. Первые слова, которые она от него услышала. Она вошла, таща за собой мешок с инструментами. Он сидел в той же позе, но сено вокруг него было взъерошено, а на его рубахе у плеча зияла свежая дыра, края которой были рваными, как от сильного рывка. Он смотрел на неё тем же ледяным, оценивающим взглядом.
- Мне... мне поручили дать тебе работу, - начала Эвелин, ставя мешок на пол. - Забор у северной межи. Его нужно починить. Он медленно перевел взгляд с неё на мешок, потом обратно.
-И что, ты будешь стоять и смотреть, как я гну спину? - его голос был плоским, но в словах чувствовалась заточенная, как лезвие, насмешка.
- Нет. Я... я покажу тебе, где.
-Я найду. - Он встал. В крошечной каморке его рост казался громоздким, почти угрожающим. Он наклонился, одним движением взвалил мешок с инструментами на плечо, как если бы тот был набит перьями.
- Веди. Они шли через поместье молча. Дождь прекратился, но небо оставалось свинцовым. Слуги, попадавшиеся на пути, спешно отводили глаза и шарахались в сторону.
Эланджер шёл за ней в двух шагах, не глядя по сторонам, его взгляд был прикован к её спине. Она чувствовала его на себе - тяжёлый, физический груз внимания. Северная межа проходила по краю старого яблоневого сада. Забор и правда был в плачевном состоянии: несколько прогнивших столбов кренились, доски покосились или вовсе отвалились. За ним начинался лес - тёмный, мрачный, сливающийся с низким небом.
- Вот здесь, - сказала Эвелин, останавливаясь. Эланджер бросил мешок на мокрую траву. Он осмотрел забор быстрым, профессиональным взглядом, затем повернулся к ней.
-Приказ: чинить. Всё?
-Всё, - кивнула она, чувствуя себя нелепо. Он больше не смотрел на неё. Он выбрал топор, подошёл к первому сгнившему столбу, ощупал его у основания. Потом отступил, сделал глубокий вдох и занёс топор.
Первый удар.
Он был не просто сильным. Он был сокрушительным. Топор с глухим стуком вонзился в сырую древесину, и столб содрогнулся, посыпав трухой. Эвелин вздрогнула. Удар был полон такой сосредоточенной, немой ярости, что казалось, он рубит не дерево, а голову невидимого врага.
Второй удар.
Третий.
Он не торопился, но каждое движение было выверенным, экономичным, смертоносным в своей эффективности. Мышцы на его спине и плечах играли под тонкой тканью рубахи. Он не кряхтел, не останавливался. Он просто разрушал. Сгнивший столб рухнул через десять ударов. Эвелин не могла оторвать глаз. В этом было что-то гипнотическое и ужасающее одновременно. Это была не работа. Это был ритуал насилия, направленный на безобидный кусок дерева. Казалось, вся его запертая внутри ярость, всё унижение выливались через рукоятку топора.
Он сбросил обломки, взял новую, тяжёлую жердь, которую принесли заранее. Установил её в яму, выправил. Потом взял молоток и начал вбивать подпорки. Каждый удар молотка по гвоздю отдавался в тишине сада сухим, металлическим звоном.
Тук. Тук. Тук.
Монотонно, безостановочно, как пульс гигантской, разгневанной машины. Он не просил помощи. Не смотрел, следует ли она его указаниям. Он полностью погрузился в своё дело, отгородившись от мира стеной из мышечного напряжения и звука ударов.
Он был один. Совершенно, абсолютно один посреди этого сырого поля, под низким небом, с девушкой, которая была для него лишь тенью надзирателя.
Эвелин стояла, всё ещё чувствуя вибрацию от первого удара топора где-то глубоко в костях. Она думала, что увидит неловкость раба, неумелость. Она увидела мастерство и сдерживаемую бурю. Это пугало гораздо больше. Прошло больше часа. Он закончил с первым столбом, перешёл ко второму. Поток его ярости, казалось, иссяк ненамного. Он просто сменил топор на пилу, начал отпиливать сгнившие доски. Скрип стали по дереву был менее драматичен, но столь же безжалостен. Наконец, она не выдержала.
-Ты... умеешь это делать, - сказала она тихо, почти надеясь, что он не услышит за шумом своей работы. Он услышал. Прекратил пилить, но не обернулся.
-Умею, - коротко бросил он через плечо.
-Где ты научился?
Пауза.
Потом, ледяным тоном: -Там, где учились ломать. И чинить. И снова ломать. - Он снова взялся за пилу. Разговор был окончен. Ещё через час Чарльз появился на краю поля. Он осмотрел работу с видом эксперта, оценивающего покупку.
-Приемлемо, - заключил он, обращаясь больше к Эвелине, чем к Эланджеру. - Завтра продолжит. Можешь идти, сестра. Пусть сам заканчивает. Эвелин кивнула. Она посмотрела на парня, который даже не поднял головы при появлении хозяина. Он вбивал последний гвоздь, и его движения были такими же резкими и точными, как и вначале. Она пошла назад к дому, чувствуя странную пустоту. Она пришла отдавать приказы, наблюдать. А ушла, ощущая себя свидетелем.
Свидетелем того, как огромная, опасная сила была приручена и направлена на забивание гвоздей в гнилой забор. Это было одновременно и облегчением, и новой, более глубокой тревогой. Вечером, проходя мимо открытого окна кухни, она услышала разговор двух служанок:
-...а он, сказывают, весь день как молотом молотил, ни слова, ни вздоха. Страшила. -Ну и пусть работает. Лишь бы в дом не пущали. Глаза-то у него, слышь, как у волка ночного...
Эвелин ускорила шаг. Вернувшись в свою комнату, она подошла к окну, выходившему на север. В сумерках она едва могла разглядеть фигуру у дальнего забора. Он всё ещё был там. Заканчивал.
Один.
И тогда она заметила на своем туалетном столике, там, где утром лежала её брошь, небольшой, тёмный, зазубренный осколок дерева. Это была щепка от того самого первого столба. Она лежала аккуратно, острым краем вниз, как маленький, молчаливый трофей.
Или обвинение.
Она взяла её в руки. Древесина была сырой, шершавой, пахла свежим срубом и... чем-то ещё. Гневом. Той самой яростью, что вонзилась в неё сегодня утром. Он не просто выполнил работу. Он оставил ей след. Физическое доказательство своей силы и своего презрения к этой силе, растраченной на жалкий забор. Это был его ответ на её приказ. Немой, но предельно ясный.
Эвелин положила щепку обратно на столик. Она не выбросила её. Она оставила лежать, как оставляют на видном месте письмо с плохими новостями, которое нужно перечитать ещё раз завтра, чтобы понять до конца. Понять, что они приобрели не просто стражника.
Они привезли в «Темнолесье» тихое, методичное землетрясение, которое пока лишь слегка потряхивало землю под ногами. Но трещины уже пошли.