НОВЫЙ ПОРЯДОК
Утро после было свинцовым и бесцветным. Туман не рассеялся - он въелся в камни, в дерево, в сам воздух «Темнолесья», превратив мир в размытую акварель.
Эвелин проснулась от собственного сердцебиения, отчётливого и гулкого в тишине спальни. Не кошмар разбудил её, а тяжёлое, неотвязное знание:
Он здесь.
Она не сразу встала. Лежала, глядя в потолок, и слушала. Обычные утренние звуки - скрип половиц в коридоре, отдалённый звон посуды с кухни - казались теперь приглушёнными, замаскированными. Как будто весь дом затаился, прислушиваясь к новому, чужеродному звучанию, что поселилось в его дальнем крыле.
Девушка надела пышное шелковое платье цвета бургунди. Нянечка Марта любезно затянула девушке корсет на ее хрупкой спине. Ее плечи были открыты, оголяя девственные ключицы и маленькие плечи. Ее густые каштановые волосы доходившие ее до плеч, часть ее лицевых волос была собрана в небрежный хвостик на затылке. А лицо все так же оставалось бледным и уставшим.
- Ты напоминаешь мне твою маму в молодости. - нежно проговорила старушка. - Такая же красивая, как и она.
Эвелин нежно улыбнулась. Марта воспитывала ее с пеленок, а с мамой они были почти ровесницы.
-Благодарю, Марта. - произнесла девушка накидывая на свои плечи шаль.
Марта осталась прибирать покои, пока Эвелин побрела в сторону столовой.
***
Чарльз уже ждал её в столовой. Его поза за столом была безупречно прямой, лицо - высеченным из того же холодного камня, что и фасад поместья. На столе рядом с его тарелкой лежал свёрток в тёмной коже.
-Садись, - сказал он, не глядя на неё. - Мы покончим с формальностями до завтрака. Эвелин села, чувствуя, как в горле пересыхает. Чарльз развернул свёрток. Там лежали несколько листов плотной бумаги с сургучными печатями и небольшой, тёмный, тускло поблёскивающий металлический ошейник.
-Контракт на приобретение арканийца лота номер семь, известного под кличкой «Эланджер», - начал он ровным, казённым тоном, словно зачитывал отчёт управляющему. - Права собственности переданы Чарльзу Артуру Блэквуду. Прилагается техническое описание артефакта подчинения. Он взял ошейник. Он был нешироким, сделанным из какого-то тёмного, не то кожаного, не то резинового материала, с простой, но массивной железной пряжкой. В центре, с внутренней стороны, была впаяна тонкая металлическая пластинка с выгравированными на ней мелкими, угловатыми символами. Они слабо светились тусклым синеватым светом.
-Это руна подчинения, - пояснил Чарльз, заметив её взгляд. - Пока он носит это, он физически неспособен причинить вред членам семьи Блэквуд. Попытка будет вызывать... болезненную реакцию. Кроме того, ошейник усиливает базовые команды. Он обязан повиноваться прямому приказу, отданному хозяином. Он говорил об этом так, будто описывал механизм нового плуга или особенности породистого жеребца. Эвелин смотрела на ошейник, и её тошнило.
-Это... похоже на собачий, - выдохнула она.
-Это эффективно, - поправил Чарльз, откладывая ошейник. - Теперь правила. Он будет жить в переоборудованной каморке над каретным сараем. Дверь будет запираться на ночь. Он получит еду раз в день - ту же, что и остальная прислуга, но двойную порцию. Его обязанности: охрана периметра, тяжёлая физическая работа по указанию управляющего, сопровождение тебя за пределами поместья, если я сочту это необходимым. Он не входит в главный дом без прямого приказа. Не заговаривает первым. Не смотрит в глаза хозяевам дольше, чем требуется. Ты поняла? Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Эта холодная, методичная регламентация чужой жизни была хуже любой вспышки гнева.
-Хорошо, - Чарльз сложил бумаги. - Теперь позавтракай. А потом можешь... ознакомиться с приобретением. Будет лучше, если он сразу усвоит, кто здесь хозяйка.
***
После завтрака, который она едва коснулась, Эвелин долго стояла у окна в библиотеке, глядя во двор. Дождь, предсказанный Бетси, начался - мелкий, колючий, сеющийся с неба сплошной серой пеленой. Сарай, где содержали экипажи, стоял в дальнем углу двора, за кухонным флигелем. Оттуда не доносилось ни звука. Марта принесла поднос. На нём стояла глубокая миска с дымящейся похлёбкой, ломоть чёрного хлеба и кружка воды.
-Для нового, мисс Эвелин, - сказала она, и в её голосе не было ни любопытства, ни страха - только усталая покорность судьбе. - Барин приказал, чтобы вы отнесли. Первый раз. Чтобы знал, от чьей руки корм. Эвелин взяла поднос. Он оказался тяжёлым. Она пошла через двор, чувствуя, как ледяная крупа бьёт её в лицо, пробирается под воротник. Сапоги вязли в раскисшей земле. Она никогда не ходила к каретному сараю одна.
***
Дверь в нижнее помещение была приоткрыта. Внутри пахло старым деревом, маслом, сеном и чем-то ещё - резким, диким, животным. Её охватила паника. Что я делаю? Но отступать было поздно. Узкая, крутая лестница вела наверх, в бывший сеновал. Наверху была дверь с новой, грубой железной задвижкой снаружи. Эвелин поставила поднос на ступеньку, руками, дрожащими от холода и нервов, отодвинула засов. Дверь со скрипом подалась внутрь. Комната - вернее, каморка - была крошечной. Одно зарешеченное окно под самой крышей, пропускавшее жалкий серый свет. В углу - охапка свежего сена, служившая постелью. Рядом - деревянное ведро для воды. И больше ничего. Он сидел на сене, спиной к стене, поджав колени. Цепи с него сняли, но на шее теперь был тот самый тёмный ошейник. В полумраке он казался ещё массивнее, чем при дневном свете. Он был в той же рваной рубахе и штанах, в которых его привезли. Босые ноги были чёрными от грязи дороги.
Он не двинулся с места, когда она вошла. Не поднял головы. Казалось, он вообще не заметил её присутствия. Он смотрел в пустоту перед собой, и его лицо было совершенно бесстрастным - каменная маска, под которой бушевало что-то невидимое. Эвелин осторожно поставила поднос на пол, в паре футов от него.
-Я... принесла тебе поесть, - сказала она, и её голос прозвучал жалко и глухо в каменном мешке комнаты. Никакой реакции. Он даже не моргнул. Она сделала шаг назад, к двери, чувствуя себя полной дурой. Что она ожидала? Благодарности?
-Меня зовут Эвелин, - добавила она, уже не знала зачем.
- Эвелин Блэквуд.
На этот раз он пошевелился. Медленно, словно через огромное сопротивление, он повернул голову. Его золотистые глаза нашли её в полутьме. В них не было ни признания, ни интереса. Был холод. Абсолютный, бездонный, как космическая пустота. Он смотрел на неё так, будто она была не человеком, а предметом - частью этой тюрьмы, этого унизительного ритуала. Потом его взгляд скользнул на поднос, на дымящуюся похлёбку. И в его глазах, на долю секунды, промелькнуло что-то иное. Не голод. Горькое, язвительное презрение. К еде. К ней. К самому факту, что его жизнь теперь зависит от этой миски супа, принесённой испуганной девушкой в шелках. Эвелин не выдержала этого взгляда. Она отступила за порог, захлопнула дверь и, почти не помня себя, задвинула засов. Её руки тряслись. Она спустилась по лестнице, выбежала во двор и остановилась, прислонившись к холодной стене сарая, глотая ртом ледяной, колючий воздух.
Она ожидала зверя. Рычания, попытки броситься, животной ярости. Она получила молчание. Молчание, которое было в тысячу раз страшнее любого крика. В нём была не дикость, а сознательное, полное отрицание. Он не просто отвергал еду. Он отвергал само её существование в своей реальности. Он стирал её.
Весь остаток дня этот взгляд преследовал её. За обедом, за книгой, у камина. Она видела его золотистые глаза, полные такого немого, концентрированного презрения, что ей хотелось провалиться сквозь землю. Чарльз был прав в одном - это существо не было человеком в том смысле, в каком она понимала людей. Но он был и не зверем. Он был чем-то третьим: воплощённой обидой, закованной в плоть.
Перед сном, когда Бетси помогала ей раздеться, Эвелин вдруг спросила:
-Он... съел? Горничная пожала плечами. -Миска пустая, мисс. Поднос стоял у двери. -Значит, он всё-таки поел. Не из благодарности. Из необходимости. Как машина, заправляющаяся топливом. Этим было не легче.
Ночью она снова не могла заснуть. Ветер выл в трубах, швырял колючий дождь в стёкла. И где-то там, в тёмном сарае, под вой стихии, ей почудился другой звук. Не рык. Не стон. Глухой, методичный, яростный треск рвущейся ткани.
Один раз.
Другой.
Потом тишина. Эвелин закуталась в одеяло, закрыла глаза и представила его - сидящим в темноте, разрывающим в клочья свою подстилку, свою рубаху, всё, что могло стать символом этого нового рабства. И впервые она подумала не «он монстр», а «ему больно». И с этой мыслью пришло осознание ещё более страшное: она, невольно, стала частью машины, причиняющей эту боль.
И это знание ложилось на душу тяжёлым, холодным камнем, от которого не было спасения.