ЛОТ №7
Сон начинался не со страха, а с запаха. Воска, хвои,жареного миндаля. Потом приходили звуки: смутный гул голосов, смех матери -лёгкий, как звон хрустального бокала, - и живой, чуть фальшивящий вальс из углабального зала. И только потом - свет. Слишком яркий, режущий. Пламя десятковвосковых свечей на гигантской рождественской ёлке, отражавшееся в позолоте рами глазах гостей. Эвелин знала, что спит. Знала, что это ловушка. Но десять лет тренировок были бесполезны.Её сознание, как марионетка, покорно шло по накатанной колее кошмара. Ейдесять. Синее платье жмёт под мышками. Отец, сэр Артур, поднимает бокал, еголицо румяно и сияет. Мама, леди Изабелла, в платье цвета спелой сливы, смеётся,прикрываясь веером. Чарльз, пятнадцатилетний, стоит чуть в стороне, пытаясьвыглядеть серьёзным наследником. Всё хорошо. Всё совершенно.
Потом отецговорит:«А теперь -
главное украшение!» Берётдлинную-предлинную гирлянду. Подставляет стремянку. Мама смеётся: «Осторожно, Артур!» Он зажигает последнюю, большуюкрасную свечу на макушке. Искра. Маленькая, ничтожная искорка. Падает.Замедленно, как в дурном спектакле. На крыло бумажного ангела. Вспыхиваетсине-белым холодным пламенем. Огонь бежит по нити, быстрее, быстрее... «Артур!» - крик матери. Не ужас ещё. Предупреждение.Отец оборачивается. Видит. Его лицо меняется. Он тянется к гирлянде. Пламялижет его рукав. Потом- шум. Глухой,нарастающий рёв, будто само «Темнолесье» завыло от боли. Дым. Сначалаклубящийся, потом густой, едкий, выедающий глаза. Он пожирает свет, превращаетлица в искажённые маски. Мама хватает её за плечо, больно, тащит к выходу.Чарльз кричит что-то слугам. Отец бьёт по огню скатертью, но пламя уже на занавесках,оно карабкается по стенам живыми щупальцами. Холодный воздух прихожей бьёт влицо. Она спотыкается, падает на каменный пол. Поднимает голову. Сквозь чёрныйдым в дверях видит: отец выталкивает в их сторону маму... и огромная горящаяветвь ёлки с оглушительным треском рушится, отрезая его. Мамин крик. Звукразрываемого живого сердца. Она рвётся обратно в ад. Чарльз обхватывает еёсзади, тащит прочь, к главной двери. Его лицо белое, искажённое не детскимстрахом, а взрослой, страшной решимостью. Эвелин остаётся на полу. Не можетпошевелиться. Смотрит, как огонь пожирает дверной проём. Смотрит, как исчезает её мир. И в последний миг, в глубине пекла, она видит его. Отца. Он стоит, объятый пламенем, но не кричит. Смотритпрямо на неё. Сквозь дым и жар. И улыбается. Печальной, проща
ющей улыбкой,полной такой бесконечной любви, что это невыносимо. Потомего поглощает алое море.
***
Эвелин проснулась. Не с криком. С глухим,захлёбывающимся всхлипом, застрявшим где-то между грудью и горлом. Она сиделана кровати, вся в холодном поту, пальцы впились в мокрый батист простыни.Сердце колотилось дико и беспорядочно, отдаваясь в висках глухими у
дарами. Она зажмурилась, потом открыла. Комната. Её комната. Серый, безликий свет осеннего утра пробивался сквозьщели в тяжёлых бархатных портьерах. Никакого огня. Никакого дыма. Толькознакомый запах воска для мебели, старой бумаги и лёгкой, вездесущей сырости«Темнолесья». Темнолесье не принимало гостей. Оно отторгало их наподступе, за десять километров до своих границ, когда сосновый бор вдольразбитой просёлочной дороги сгущался до состояния сплошной стены. Воздухстановился другим - холодным, смолистым, густым от тишины, нарушаемой лишьшелестом хвои наверху да редким карканьем вороны. Сама дорога, казалось, сжималасьпод этим зелёным, вечным сводом, превращаясь в колею, а потом и вовсе в двегрязные колеи среди мха и валежника. Где-то глубоко в лесу находилось скрытоеот глаз маленькое озеро, где Эвелин любила гулять. Дальше по тропинкенаходилось большое поле, где девушка любила
седлать свою кобылу.Их усадьба не была дворцом. Этобыла крепость-скелет, сложенная из тёмного, почти сизогоместного камня. Три узких, угрюмых флигеля сходились под острыми углами,образуя внутренний двор, куда не ступал луч заходящего солнца. Крыши быликрутыми, поросшими вековым лесным мхом, который делал их продолжением скалы.Башенки - если их можно было так назвать - были скорее дозорными вышками,голыми и функциональными. Не ажурный, кованый, а мощный, каменный, арочный,древний, как сам лес. Он был так узок, что по нему могла проехать лишь однаповозка, и так высок над чёрной водой, что с него открывался вид, от которогозамирало сердце - не от красоты, а от глухого, подавляющего одиночества. Внутрицарил полумрак даже в полдень. Узкие стрельчатые окна пропускали мало света, итот, что проникал, ложился на дубовые панели пола длинными, пыльными брусьями.Воздух пах не затхлостью заброшенного места, а холодным порядком: воском длямебели, старой бумагой из библиотеки, сушёными травами, которыми перекладывали бельё в гигантских дубовых комодах, и вечным, неуловимым подтекстом сырости откамня и озера. Печи топили исправно, но они грели, не оживляя - тепловпитывалось толстыми стенами, не успевая наполнить пространство. Звуки здесь глохли.Шаги по коридорам не эхом отдавались, а тонули в коврах и тяжёлых портьерах. Даже собственный голос казался приглушённым, словно лес и озеро снаружи давилин
а дом тишиной в тысячу тонн. Библиотека: единственная комната с человеческимследом. Высокие стеллажи до потолка, тяжёлый стол, кресло у камина спросиженной подушкой. Здесь было хоть какое-то
тепло - интеллектуальное. Бывшийбальный зал: теперь пустая скорлупа с паркетом, поблёкшим от времени, и роялемпод чехлом. Зеркала в золочёных рамах тускло отражали пустоту, умножая её. Смотроваяплощадка на самой высокой башне: отсюда открывался вид на море тайги, уходившееволнами сизо-зелёных вершин до самого горизонта. И на ту самую, единственнуюдорогу, вьющуюся чёрной ниткой. Здесь понимаешь всю меру изоляции. Два дняскачки до ближайшего города. Вечность - до живого,
человеческого мира. Темнолесье не было гостеприимным. Оно было убежищем.Местом, куда приезжают не для балов и приёмов, а чтобы скрыться - от мира, отлюдей, от себя, от прошлого. Оно стояло, как молчаливый страж на краюцивилизации, омываемое чёрными водами, охраняемое стеной вечнозелёных сосен,храня свои секреты в каменных стенах, пропитанных тишиной и холодом. Это былане усадьба. Это была крепость для души, не желающей
быть найденной. Она медленно,будто каждое движение требовало нечеловеческих усилий, спустила ноги с кровати.Босые ступни коснулись шерстяного ковра. Инстинктивно, она поджала пальцы,ожидая острого укола осколка или обжигающего прикосновения пепла. Его не было.Его не было уже три тысячи шестьсот пятьдесят дней. Но её тело помнило.
Оно помнило всё.
Ритуал начался с проверки. Она подошла к окну, не раздвигаяпортьер, лишь приоткрыла одну створку ровно настолько, чтобы просунуть руку.Наружный железный засов - массивный, уродливый, установленный по приказу Чарльза, - со скрежетом поддался. Она провела по нему ладонью. Холодный,твёрдый, на месте. «Предосторожность, сестра. После... той истории». Егоголос в памяти был спокоен, почти ласков, но в этих словах всегда жил отзвуктого самого ужаса, что навеки застыл между ними ледяной стеной. Затем - взгляд на портрет. Он висел напротив кровати, так, чтобы она видела его, едва открыв глаза. Отец, мать, Чарльз, она.Все улыбаются. Летний день. И чёрная, траурная рамка, которую никогда неснимали. Эвелин отвернулась. Раздался робкий, почти неслышный стук. Дверьприоткрылась, впустив Бетси, младшую горничную, с подносом. На нём дымиласьчашка чая и сухая, одинокая гренка.
-Доброе утро,мисс Эвелин, - прошептала девушка, глядя куда-то в сторону её плеча. - Погода...туман. И сырость. К вечеру, говорят, дождь.
-Спасибо,Бетси, - Эвелин взяла чашку. Чай не имел вкуса. Гренка крошилась во рту сухими,безвкусными осколками. Её желудок, как всегда после кошмара, сжался в тугой,болезненный комок. Настоящий завтрак будет внизу. И там будет Чарльз. Она оделась сама, выбрав простое шерстяное платье защитного серо-зелёного цвета.Волосы убрала в небрежный, невыразительный узел. В зеркале на неё смотрелобледное, правильное лицо с большими шоколадными глазами, в которых застылавежливая, непреодолимая отстранённость. Леди Эвелин Блэквуд. Двадцать пять лет.Незамужняя дочь покойного графа. Вежливое приложение к поместью «Темнолесье». Девушка медленно и осторожно спустилась со второго этажа своих покоев. Лестница была застелена бордовой ковровой дорожкой, ворсэтого ковра уже давно скатался, и выглядел старым. Но никто не собирался егоменять. Пройдя по большому коридору, девушка завернула в их общую столовую. Столовая была огромной, и одинокий стол в её центре казался крошечным островком. Чарльзуже сидел во главе, отложив в сторону газету. Он выглядел собранным,безупречным в тёмном сюртуке.
-Доброе утро,Эвелин. Ты выглядишь бледной. Опять плохо спала? - его голос был ровным, в нёмзвучала привычная, озабоченная нота.
-Доброе утро,Чарльз. Я спала достаточно.
- «Достаточно» для тебя - это четыре часа, - он сделал лёгкий, почти отеческий жест рукой. - Садись. Нам нужно поговорить.
Она села. Слуга налил чаю. Чарльз отпил из своейчашки, поставил её с тихим, точным звоном.
-Я вчера получил письмо от лорда Уэлфорда, - началон. - Он будет в наших краях на следующей неделе. Выразил желание нанестивизит. Более того, намекнул на возможность возобновить знакомство в более перспективном ключе. Эвелин медленно помешала ложечкой в чашке. ЛордУэлфорд. За пятьдесят. Овдовевший. С состоянием и репутацией человека,считающего каждую копейку. Друг их покойного отца. Бывший.
-Это любезно с его стороны, - сказала она холодно,глядя на тёмную поверхность чая.
-Более чем любезно, - поправил Чарльз. - Он человек основательный. Его поместье граничит с нашими северными угодьями. Союз был бы...стратегически верен. И почётен для тебя. Она поставила чашку. Звон был
чуть громче, чемнужно.
-Я едва его помню. И не готова
обсуждать замужество.
-А когда ты будешь готова? - его голос не повысился, но в нём появилась та самая сталь, чтосквозила в его позе. - Тебе двадцать пять, Эвелин. Каждый месяц промедленияснижает твои шансы на достойную партию. Я не могу заботиться о тебе вечно.
-Я не прошутебя заботиться «вечно». Я прошу оставить мне право...
-Твоё право,- перебил он мягко, но
беспощадно, - это право леди Блэквуд. А леди Блэквуд неможет быть одинокой, вызывающей жалость стареющей девой. У тебя есть долг.Перед семьёй. Перед памятью родителей. Он ударил точно в цель, как всегда. Она потупила взгляд, разглядывая выцветший узор на скатерти.
Долг.
Память.
Стена,из-за которой не было выхода. - Подумай об этом, - смягчил он тон, видя еёпокорность. - А теперь к другому вопросу. Ты знаешь, что на дальних фермахснова режут скот. Не мясники. И в лесу видели... подозрительных людей. Бродяг. Я беспокоюсь о твоей безопасности. Она вздрогнула. Не от слов, а от тона. В нём было что-то новое. Решительное. -У нас крепкие замки, Чарльз.
-Замки не остановят решительного негодяя. Поэтому япринял меры. - Он отпил вина, его взгляд стал тяжёлым, владельческим. - Я купил тебе защиту. Эвелин подняла на него глаза, не понимая.
-Защиту? -На специальном аукционе в Лондоне. Существует
рынокдля особых нужд. Я приобрёл арканийца. Молодого, сильного самца. Для охраны поместья. И тебя.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нереальные. Арканиец. Полукровка. Существо, в чьих жилах текла кровь древних лесных народов. Их презирали, боялись, использоваликак живое оружие или экзотических рабов. В свете ходили ужасные истории.
-Ты... купил...человека? - её голос сорвался на шёпот.
-Я купил актив, - поправил он, и в его глазах мелькнуло холодное раздражение. - По юридически безупречному контракту. У него будет ошейник, делающий его неспособным причинить вред хозяевам. Он будет жить здесь. И ты, Эвелин, будешь относиться к нему как к инструменту. Не как к гостю. Не как к собеседнику. Понятно? Он смотрел, ожидая покорного кивка. Новнутри неё что-то ёкнуло и застыло. Не ужас. Что-то иное. Тёплое, щемящее иколючее одновременно - жалость. Глухая, болезненная жалость к тому, кого, как иеё, привезут сюда против воли, чтобы заточить в каменные стены «Темнолесья».Она не кивнула. Она встала. Ноги дрожали, но выдержали. -Это чудовищно, Чарльз.
-Это необходимо, - отрезал он. - Теперь можешь идти. И, Эвелин - он остановил её у двери. - Постарайся неделать из этого трагедии.Ты всегда была слишком сентиментальна.
***
Весь день прошёл в мучительном оцепенении. Она пыталась читать
в библиотеке, но буквы расплывались. Вышла в сад - туман висел, как саван, превращаязнакомые аллеи в лабиринт призраков. Мысль о том, что в этот дом, в её последнее убежище, привезут зверя, живую бурю в цепях, вызывала не столькострах, сколько глухое, щемящее чувство вины. Вины за чужую несвободу. Когда вечером, в кромешной тьме, во двор вкатиласьта самая закрытая повозка без гербов, Эвелин смотрела из темноты гостиной,прижавшись лбом к ледяному стеклу. Чарльз вышел на крыльцо, не надев даже пальто. За ним - двое слуг с фонарями и ружьями наизготовку. Из повозки вывели фигуру. Даже в полутьме было видно - он высок, скован цепью, накинутой на плечии грудь, как сбруя. Его вели не как человека - как опасный груз. Он шёл, неспотыкаясь, с какой-то дикой, подавленной грацией загнанного волка. Его тёмные волосы падали на лицо. Когда он на мгновение повернул голову, фонарь выхватилпрофиль: острые скулы, твёрдый подбородок. И глаза. Они мелькнули в свете,отразив пламя. Не животным страхом. А чистым, концентрированным, немым гневом.Золотым, как расплавленный металл, горящим в глубине тёмных зрачков. В этом взгляде не было просьбы. Не было мольбы. Была декларация войны. Всему миру.Этому дому. Им всем. Её отбросило от окна не от страха перед ним. От силы этого взгляда. В дом, где десятилетиями царила тишина мёртвых, где каждый звук былэхом прошлого кошмара, только что впустили живой, яростный рёв, закованный вжелезо. Повозку с грохотом увели к каретному сараю. Слуги поспешили назад, в тепло. Чарльз ещё минуту постоял на крыльце, глядя в ту сторону, потом развернулсяи вошёл в дом. Дело было сделано. Эвелин стояла в темноте гостиной,дрожа. Не от холода. От предчувствия. Она, чья жизнь была тихим отголоскомстарого пожара, вдруг с пугающей ясностью поняла: что-то сломалось. Тишина «Темнолесья», её хрупкое, выстраданное равновесие, было обречено. И теперь, в самом сердце её застывшего мира, зарешёткой каретного сарая, сидела буря на цепи. Буря с золотыми глазами. В ту ночь кошмар пришёл снова. Огонь, крики, улыбкаотца в пламени. Но в самый страшный момент, когда жар уже должен был спалить еёкожу, сквозь дым прорвался новый образ: пара золотых глаз во тьме. Неспасительных. Не дружественных. Просто... наблюдающих. И почему-то с этимвидением ей стало не страшнее, а... странно спокойнее. Как будто в её личной вселенной,состоящей из страха и пепла, появилась новая, необъяснимая и опасная планета,чья гравитация могла изменить орбиту всего. Она проснулась перед рассветом. В доме стояла гробовая тишина. И где-то в его глубине, за двойными дверями изасовами, не спал тот, кого брат назвал «активом». Тот, чей взгляд обещал не безопасность, аперемены. И впервые за долгие-долгие годы Эвелин Блэ
квуд, кроме леденящего страха, почувствовала в своей законсервированной жизни щемящий, запретный,живой интерес.