Когда ветры забывают имена

Уход шамана отрезвил Му Лина.

Он остался сидеть, сжимая кулаки так, что пальцы отказывались разжиматься. Кровь проступила на ладонях от впившихся ногтей, но боли он не чувствовал. В висках шумело — не от злости, а от пустоты. Яо Ши снова ускользнул, оставив после себя только вопросы.

Бэй Ян тяжело выдохнул и поднял глаза.

— Привилегии, — хмыкнул он. — Как будто мы не знаем, чем они оборачиваются.

Юн Шан промолчал. Во взгляде, брошенном вслед шаману, читалось всё сразу: тревога, растерянность и странное уважение — будто он пытался угадать, насколько далеко может зайти человек, решивший играть со всем миром.

***

Залы дворца встретили Яо Ши тишиной и запахом старого ладана. Его шаги мягко отдавались эхом по полированному камню, рассыпаясь мелодичным звоном. Слуги склонялись, но шаман не замечал их. В руке он всё ещё держал нефритовый жетон — лёгкий и холодный, словно напоминание о невидимой клетке, в которую его пытаются загнать.

Тяжёлые двери тронного зала сомкнулись за спиной Яо Ши. Его светло-лавандовые волосы были высоко убраны и переплетены жемчужными шпильками; длинные рукава мягко струились, словно облака, а за ними тянулся серебряный шлейф, на котором журавли казались вышитыми из утреннего тумана.

Каждый шаг отзывался тихим перезвоном браслетов — единственным по-настоящему родным звуком среди чуждого величия дворца. Яо Ши решительно отказался надевать браслеты, подаренные вдовствующей императрицей: его недоверие к странным камням, вставленным в золотые цепочки Му Лина и других, не позволяло расслабиться даже ради драгоценной красоты.

Вдовствующая императрица сидела в полумраке. Огонь сотен свечей дрожал на золотых узорах её одеяния, и казалось, сама тьма склоняется к её трону. Лицо женщины было величавым и строгим, но не мёртвым: свет оживлял глаза, в которых читались власть, усталость и холодное любопытство.

— Ты пришла, Цзинь Ли, — её голос был мягок, но в нем сквозила скрытая угроза. — Никто в этих стенах не осмеливается заставить нас ждать. Но ты всё же заставила.

Яо Ши склонился, позволяя шёлковым рукавам коснуться пола.

— Простите. Я должна была убедиться, что умею носить ваши дары так, чтобы красота не затмила скромности.

Уголки губ императрицы дрогнули — то ли в улыбке, то ли в насмешке.

— Скромность редко дружит с красотой. Но если ты нашла равновесие — значит, умеешь владеть собой. Это качество редко встречается у молодых.

— Я пришла не только благодарить, — сказал Яо Ши.

— Конечно. Никто не приходит к нам только с благодарностью. Чего ты хочешь? — Со сталью в голосе, произнесла женщина.

Яо Ши выпрямился, и его девичий голос прозвучал твёрдо, как звон серебряного колокольчика:

— Ваши глаза и уши поистине величественны, мне нечего от вас скрывать. Если я — ваша Цзинь Ли, если мне дарованы новый облик и новое место, я должна знать, чем именно вы желаете меня связать.

Императрица тихо рассмеялась — шелестом, словно птица расправила крылья в темноте.

— Ты думаешь, привилегии — это цепи? Цепи можно разорвать. Привилегии мягче шёлка, но крепче железа.

Она подняла руку, и свет свечей заиграл бликами на кольце.

— Ты можешь входить в наши покои без предупреждения. Ты имеешь право говорить с нами наедине, когда пожелаешь. Твоё слово будет превыше слов евнухов и даже некоторых советников.

Императрица собиралась продолжить, но Яо Ши поднял ладонь, мягко прерывая её.

— Ваше величество, — его голос прозвенел уверенно, — Всё, что вы перечислили, мне не нужно. Я шаманка. Дитя свободы и ветров. Посадите меня в клетку — и я зачахну, как цветок без солнца. Мне нужно иное.

Он склонился в глубоком поклоне, почти касаясь рукавами мрамора. Яо Ши искал в её взгляде правду — насколько сильна её жажда и чем она готова поступиться ради собственного замысла.

В тишине зала воздух будто сдерживал дыхание.

Императрица смотрела на него внимательно, словно пыталась рассмотреть не только сквозь шёлк, но и сквозь саму душу. В её взгляде таился интерес — тонкий, опасный.

— Цветок, говоришь? — медленно произнесла она. — Ты заблуждаешься. Цветы распускаются лишь тогда, когда на них смотрят сверху.

Она сделала паузу.

— Скажи, дитя ветров, что именно тебе нужно.

Яо Ши поднял взгляд. В его глазах вспыхнули уверенность и скрытая угроза.

— Свободы, — сказал он. — Свободы действовать, знать и понимать. И силы, чтобы это делать.

Императрица наклонилась ближе.

— Свобода требует платы. Ты знаешь какой?

— Верность? — спокойно ответил он.

Её улыбка стала тонкой, как лезвие.

— Податливость.

Слово упало в тишину, как камень в глубокий колодец.

И тогда, когда напряжение стало невыносимым, в тени колонн что-то шевельнулось.

Императрица заметила белый отблеск, будто полоска лунного света проскользнула по полу. Из мрака проступила фигура белого тигра с чёрными полосами. Ланьюэ шагнул в свет свечей и сел, положив тяжёлую голову на лапы.

Его появление было как ответ на слово «податливость». Белый тигр — символ власти Севера, зверь, что нисходит лишь тогда, когда грядут великие перемены.

Императрица медленно перевела взгляд на Яо Ши. Теперь в её глазах смешались подозрение и интерес.

— Фамильяр? — спросила она.

— Подарок судьбы, — лукаво улыбнувшись, произнес шаман.

Императрица откинулась на спинку трона, и свет скользнул по её лицу.

— Говорят, племя Цзинь познало Дао судьбы... — произнесла она спокойно. — Но этот клан исчез много десятилетий назад. Их дома сожгли, их знания уничтожили. Так кто же ты, если носишь их имя?

Яо Ши почувствовал, как тяжесть зала легла на плечи. Ланьюэ пошевелился рядом — тигр поднял голову, уши настороженно дёрнулись. В янтарных глазах зверя отражался огонь свечей, словно там горели чужие истины.

— Ваше величество, известно ли вам сказание о сотворении мира? — спросил Яо Ши мягко, но уверенно.

Императрица прищурилась.

— Думаешь, мы не знаем того, что передаётся в Империи столетиями?

— Я всего лишь хочу понять вас и избежать недоразумений.

В начале не было ни света, ни тьмы. Был только Тай-Линь* — безмолвный выдох пустоты. Из него родились шесть первичных Дао: воздух, вода, огонь, земля, смерть и пустота. Первые четыре стали плотью мира, последние два — его душой.

*Тай-Линь (太灵) — Великий Дух, Высшая Духовность.

Каждое Дао обрело сознание и стало Божеством-Источником. Из их взаимодействия родились люди, духи и демоны. Когда они спорили о праве на мир, их дыхание создало четыре стороны света, и там возникли четыре империи.

Когда боги отвернулись, шаманы стали связующим мостом между землёй и небом. Из древних родов людей, не подчинившихся империям, возникли четыре великих племени: Мрачное племя Яо, Зеркальное племя Шуй, племя Пепла Хуо и племя Шёпота Сяо. Пятое племя, поклонявшееся Дао пустоты, было стерто из памяти мира.

Яо Ши отвёл взгляд от императрицы и посмотрел на Ланьюэ:

— Со временем появились колонии, оторвавшиеся от шаманских племён и империй. Они создали собственные пути — Дао меча и Дао иллюзий. Но Дао судьбы... — он вновь поднял взгляд. — Откуда бы ему взяться, ваше величество?

Императрица сжала губы.

— Существует предание о великом клане, которому был подвластен этот путь.

По залу прошёл странный холод. Ланьюэ ощетинился, и Яо Ши мягко положил ладонь на его морду.

— Ваше величество, это предание лжёт, — сказал он спокойно. — Я обошла весь мир, побывала в мире духов и обители богов, скользила по временным меридианам земли, но такого племени не видела. О нём нет ни записей, ни упоминаний.

Императрица наклонилась вперёд, и свет свечей поймал её глаза, превращая их в два тёмных уголька.

— Ты слишком много знаешь для той, кто утверждает, что не помнит прошлого, — холодно произнесла она. — Почему ты назвалась именем Цзинь Ли?

Слова ударили точно в цель. Яо Ши на миг задержал дыхание, затем ответил ровно:

— Потому что это имя подарили мне вы. Я не помню, кем была прежде, но руки помнят путь, текущий в моих меридианах. Моя ци велика. Если вы позволите мне практиковаться, я исполню ваше желание.

Императрица замерла.

— Ты продолжаешь просишь свободы, зная, что свобода — иллюзия?

Яо Ши шагнул вперёд и остановился у подножия трона.

— Иногда иллюзия прочнее реальности. Я могу стать вашим мостом между мечтой и явью, вашим проводником, но...

— Но? — усмехнулась женщина. — Ты смеешь трактовать мне условия?

Яо Ши едва заметно улыбнулся — тонко, как человек, знающий цену собственному дыханию. На миг в воздухе будто дрогнуло само пространство: из-под его ладоней вышел тёплый поток ци, прозрачный и живой, как дыхание ветра на рассвете. Пламя свечей качнулось, заиграло золотыми языками и почти погасло. В комнату ворвался лёгкий, но ощутимый порыв — он прошелестел по шелковым занавесям, заставив их зашептать, словно старые духи делились тайной.

Занавесь, скрывающая лик вдовствующей императрицы, дрогнула, и ветер мягко коснулся её лица — нежно, но ощутимо, словно чужая ладонь провела по щеке. В этот момент она вдохнула — не просто воздух, а жизненную энергию.

Шаман склонил голову, тонкие пряди его волос скользнули вперёд, отражая отблеск свечей. Он тихо щёлкнул пальцами, и реальность вокруг расплылась лёгкими волнами.

Возникшая иллюзия не имела формы — она рождалась из глубины сознания, из тех мест, где память и желание переплетаются. В глазах императрицы начали проступать образы — не нарисованные рукой Яо Ши, а вызванные её собственным сердцем. Для кого-то это был призрак умершего или недостижимая мечта, а для другого — отражение самого себя, каким он когда-то был.

Так действовала иллюзия Яо Ши: не подмена, а пробуждение. Её суть заключалась в том, чтобы зеркало души смотрящего само решило, что должно быть отражено.

Мать шамана когда-то сказала ему, проводя ладонью над его лбом:

— Истинная иллюзия — не то, что ты создаёшь, а то, что человек видит в себе.

И эта фраза засела в его голове так же прочно, как и остальные наставления его матери.

— Ступай, — удовлетворенно произнесла императрица, когда иллюзия развеялась. — Мы даруем тебе свободу действий. Наш дворец теперь не твоя клетка, а твой истинный дом. Но когда придёт нужное время, ты явишься и исполнишь нашу волю.

Яо Ши медленно опустил взгляд на ладони, затем поднял глаза на императрицу. В его взгляде горела решимость и скрытая игра.

— Свобода... — сказал он тихо, — Значит не подчинение, а возможность быть проводником между мирами.

Императрица улыбнулась уголками губ, почти шёпотом:

— Тогда покажи мне, что твоё слово и твои руки могут стать мостом, дитя ветров.

***

Во двор Яо Ши вышел на ватных ногах. Вечер уже сгустился, и небо над дворцом тонуло в мраке — без луны, без звёзд, словно кто-то затушил небесные светильники. Воздух пах влажным камнем и затухающими углями. Шаман вдохнул полной грудью — и его взгляд упал куда-то вдаль, за границы видимого, туда, где, быть может, восседал один из принцев Ямы, о котором он не решился сегодня заговорить с вдовствующей императрицей.

Хотя он и достиг первого шага своего замысла, то, как прошёл их разговор, оставило горечь во рту. Яо Ши ожидал другого. Гнева. Цепей. Казни. Но императрица выбрала иную форму власти. Это пугало куда сильнее.

Быть может, именно так и подобает вести себя женщине, державшей в руках власть и судьбы. Но в те времена она была иной. Более жестокой, властной, ужасной... Именно такой он и запомнил ее. Именно так вдовствующая императрица вела себя с ним.

Возможно, она так себя вела с шаманом из-за крови, что текла в его жилах.

Племя Яо никогда не считалось "чистым" в глазах имперского двора. Их боялись, но нуждались в них. Их призывали, когда болезнь выходила за пределы человеческого понимания, когда в земле просыпались духи, когда сама ткань мира начинала гнить от невидимых трещин.

Племя Яо приносило дары, о которых не говорили при дневном свете. Их ритуалы были древнее имперских династий, а вождей племени окунали в кровь предков, веря, что так духи прошлого не дадут им сбиться с Пути. Императорские хроники писали о них с осторожностью — будто каждое слово, сказанное о Яо, само могло стать заклинанием.

Но, наверное, это была лишь малая часть того, за что Яо Ши ненавидели в прошлом и всячески унижали.

Ланьюэ толкнул мордой его ладонь и низко зарычал. Мягкий рык будто вернул шамана в реальность. Тёплая шерсть под пальцами, глубокое дыхание зверя — всё это разрушало ледяную тяжесть мыслей. Тигр довольно закатил глаза, когда шаман провёл рукой вдоль его шеи, — и Яо Ши невольно улыбнулся.

— Эх ты, морда, — прохрипел он с нежностью, — Зачем увязался за мной? А если бы она приказала убить тебя?

Присев на корточки, шаман приобнял зверя за большую пушистую шею и тихо прошептал:

— Если бы она хоть пальцем тебя тронула, мне бы пришлось её убить. Ты же знаешь это.

В ответ тигр замурчал и ещё ближе прижался к шаману, словно пытаясь смыть тень тревоги.

Они стояли так некоторое время, наслаждаясь теплом друг друга и тишиной во дворце. Где-то вдали потрескивали факелы, в воздухе висел запах ладана, а мысли шамана уносились слишком далеко.

Он вспомнил слова вдовствующей императрицы: «Теперь это место — не клетка, а твой дом». Но для Яо Ши эти стены никогда не станут домом. Ни прежде, ни теперь. Его дом — за горами, где туманы спят на кронах деревьев, где бамбуковые рощи шумят под дыханием ветра, а между лиан и ручьёв живут три великих племени. Там — его покой, его кровь, его путь.

Перед внутренним взором вспыхнули образы матери и сестры. Сяо Ин, его мать, обладала волосами цвета небес и голосом, способным разорвать само небо. Когда она пела, ветер поднимался вихрем, закрывая небеса, и казалось — сам мир слушал её дыхание.

Её ци была столь мощной, что вождь племени Яо признал в ней равную себе и обучил военному ремеслу. Под её рукой клинок двигался, как продолжение ветра, — плавно и гибко, но смертельно точно. Она могла укротить ураган и поднять песчаную бурю лишь поворотом запястья.

Внезапно тигр насторожился, и покой от воспоминаний о матери улетучился, оставив лишь тяжесть понимания: он больше никогда не увидит её. Яо Ши прислушался к тишине, почувствовал, как напряглось тело зверя — и замер, услышав чужой голос, казавшийся до боли знакомым.

— Братец? — тихо спросил женский голос, — А-Яо*... Ланьюэ... Это правда вы?

*Частица «А-» (阿) используется при обращении к близкому человеку — родственнику или тому, с кем говорящий связан тёплой, неформальной связью. Добавляется перед именем как знак привязанности и близости.

Высвободив тигра из объятий, Яо Ши медленно повернулся на звук. Чужое подобие сердца, которое он давно перестал ощущать как своё, внезапно забилось в бешеном ритме. То, что он чувствовал рядом с Му Лином прошлой ночью, не шло ни в какое сравнение с этим ударом — живым, настоящим, болезненно знакомым.

Перед ним стояла она.

Словно сотканная из рассветного тумана, Сяо Лянь казалась существом между сном и явью. Пепельно-чёрные волосы переливались серебром, как волны на лунной реке. Кожа — бледная, почти прозрачная, будто свет луны застыл на воде. В глазах смешались два мира: зрачки были тёмными, как влажная земля, а вокруг них танцевала бирюзовая дымка — отголосок утреннего неба.

Шаманское одеяние цвета выцветшей лазури обнимало её фигуру, длинные ленты колыхались при каждом вдохе. На поясе тихо звенели подвески из костяных колец и нефрита — эхо древних обрядов. Поверх плеч лежал плащ, сотканный из перьев журавля и серебряной нити, — священный дар племени Сяо. Он шевелился даже тогда, когда ветер замирал.

Яо Ши не верил глазам.

Жива.

— Сяо Лянь... — прошептал он. Имя сорвалось хрипло, будто задело ржавую струну. В нём было слишком много — нежности, боли, неверия.

— Братец... — тихо отозвалась она. — А-Яо... Ланьюэ...

Она сделала шаг ближе, словно боялась, что одно резкое движение разрушит видение, и протянула руку, чтобы коснуться его щеки — проверить, не сон ли это.

— Не прикидывайся дурочкой, — Яо Ши скрестил руки и усмехнулся, хотя в груди всё ещё било тревогой. — Сама не чувствуешь, как воздух рябит?

— Бестолочь! — выдохнула она и, стукнув его кулаком в плечо, тут же налетела с объятиями. — Я думала, что больше никогда тебя не увижу!

Он прижал её к себе и хрипло рассмеялся, вдыхая знакомый запах трав и дыма.

— Перед тобой, между прочим, Цзинь Ли, супруга князя Юэ. Прошу любить и жаловать.

Сяо Лянь замерла, вглядываясь в его лицо. Потом нахмурилась — и вдруг расхохоталась.

— Братец, шутки у тебя до сих пор так себе, — сказала она, похлопав себя по щекам, будто приводя в чувство.

— Я не шучу. Вчера мы предстали перед богом свадеб. Теперь нас связывает красная нить.

Смех оборвался.

Сяо Лянь отступила на шаг, всматриваясь в его глаза, и поняла — что-то изменилось. Прежнего ветра в них больше не было. Там отражалось небо иной глубины, опасной и древней.

— Это невозможно... — прошептала она. — Императрица бы не позволила мужчинам обручиться. Это карается смертью.

— Меня приняли за некую Цзинь Ли, чью табличку нашли на месте моей «смерти», — почесав затылок и заметив ужас в глазах сестры, Яо Ши поспешил её успокоить: — Я только прилёг отдохнуть, спасаясь от погони империи Чжао, а проснувшись — увидел целое сборище идиотов, решивших, что я девушка.

— А-Яо... — Сяо Лянь нахмурилась. — Ты же знаешь, это время трещит по швам.

— Знаю, — серьёзно ответил он. — И уже столкнулся с первыми изменениями. — Он прищурился. — Но ты — второе. И куда более тревожное.

Он сжал её ладонь.

— Как ты выжила? И как оказалась здесь?

Ведь в том настоящем прошлом он не смог спасти её. Не успел. Не дошёл. Не предугадал.

По приказу вдовствующей императрицы солдаты обрушились на земли шаманов, как саранча на спелое поле. Три рода — Яо, Сяо и Хуо — исчезли за одну ночь, стертые с лица земли, словно их никогда и не было. Ветер, что некогда нес их песни, теперь пах только гарью и пеплом.

Яо Ши узнал об этом слишком поздно — в тот миг, когда последний генерал империи Чжао упал замертво у его ног. Тогда небо было красным, земля дымилась от крови, а его ладони — от ожогов. Он думал, что принесёт победу императрице. Что над ним перестанут издеваться и наконец начнут уважать. Не за кровь, а за действия.

Шаман помнил тот день до последней крупицы боли. Помнил, как ветром сносило крики, как на коленях стояли те, кто ещё утром звал его братом, как в небе рвались дымные языки духов, не успевших уйти. Помнил запах — густой, тягучий, металлический, как расплавленное железо. Помнил, как пепел лип к коже, будто сам воздух хотел выжечь память.

Когда гонец донёс ему весть о том, что императрица приказала вырезать всех шаманов до последнего ребёнка, что сожжены святилища и закопаны храмы духов — что сестра погибла, — в нём что-то оборвалось. Он не кричал. Не плакал. Просто стоял среди изломанных тел, и тишина вокруг казалась громче любого боя.

После этого ему стало всё равно, кого убивать дальше.

Имперских врагов или своих — разницы не было. Все они казались одинаковыми: с пустыми глазами, с грязными руками, с душами, давно проданными страху. Он видел, как его товарищи смеялись над кровью на клинках, и понимал — между ними и тварями, что обитают на первом уровне Ямы, нет разницы.

Тогда Яо Ши впервые почувствовал, что сам мир стал гнить изнутри. Ци в нём больше не текла — она горела, как затхлое пламя, и он вместе с ней медленно превращался в пепел.

— Брат... — Сяо Лянь осторожно коснулась его руки. — Я очутилась в лесу и, признаться честно, струсила возвращаться в племя. Месяца три я скиталась по улицам империи, пока однажды не наткнулась на перевёрнутую роскошную карету за пределами дворцовых стен.

Она запнулась и, чуть покраснев, перескочила в рассказе, сразу подводя к сути:

— Я вышла замуж за старшего сына вдовствующей императрицы.

— Ты вышла за Му Чжэня? — брови шамана изумлённо приподнялись. — Он ведь должен был умереть.

— Я сдерживаю его болезнь с помощью своих сил, но всё равно... он слишком долго не протянет, — с грустью и опуская взгляд, тихо ответила Сяо Лянь.

— Он знает, кто ты на самом деле? — тихо спросил Яо Ши, не сводя взгляда с лица сестры.

Сяо Лянь чуть заметно улыбнулась, но в её глазах мелькнула усталость.

— Нет. Для него я — Сяо Лянь из империи Сун. Шаманка, которую пригласили во дворец, чтобы облегчить его страдания. Императрица сочла, что женитьба на «чистой крови» принесёт покой её сыну и, может быть, отсрочит его смерть.

Она усмехнулась — коротко, безрадостно.

— А я просто воспользовалась возможностью остаться в живых.

— Ты всегда была умной, — хмыкнул Яо Ши, — Даже чересчур.

— Умной? — в голосе Сяо Лянь звякнула усталость. — Скорее, отчаянной. Я знала, что если останусь той, кем была, меня найдут. Пришлось отрезать прошлое — вместе с памятью и с собой.

Она провела пальцами по лентам на рукавах — тонкие полосы ткани тихо зашелестели, словно откликнувшись на её слова.

— Иногда я думаю, что умерла тогда, в лесу. А всё, что было потом, — просто долгий, запутанный сон.

— И всё же ты здесь, — мягко сказал Яо Ши. — И, выходит, этот сон дольше, чем смерть.

Сяо Лянь вздохнула, глядя куда-то в сторону.

— Му Чжэнь добр. Слишком добр для этого двора. Он болен, но не духом. Иногда мне кажется, что он единственный человек, кто видит мир не как поле для власти, а как дом, где всё когда-то имело смысл, — Она замолчала, но потом добавила почти шёпотом: — Но дворец — это живое существо. Оно глотает тех, кто пытается в нём выжить. Даже если ты не сопротивляешься.

— Императрица следит за тобой? — спросил Яо Ши, и в его голосе прозвучала сталь.

— Конечно, — тихо усмехнулась она. — Здесь за всеми следят.

На мгновение между ними повисла тишина. Только Ланьюэ тихо фыркнул, будто напоминая о себе. Потрепав тигра по голове, Сяо Лянь посмотрела на брата и, чуть нахмурившись, сказала:

— Когда я увидела тебя... я не поверила. Думала, время окончательно сломалось. Но, кажется, это не просто случайность, да?

Яо Ши отвёл взгляд. В его глазах вспыхнуло неуловимое отражение — будто где-то внутри него загорелась новая искра.

— Нет, — ответил он медленно. — Ничего случайного больше не осталось. Времени теперь мало. И если ты здесь, значит, старые узлы снова начали стягиваться.

Сяо Лянь побледнела.

— Ты хочешь сказать...

— Да. — Он поднял глаза. — Императрица что-то задумала. И теперь, когда я стою перед ней не как шаман, а как «Цзинь Ли», я должен узнать — зачем.

Он взял ладонь сестры и крепко сжал.

— А ты, Сяо Лянь, оставайся рядом с Му Чжэнем. Не как жена — как хранительница. Его жизнь может оказаться куда ценнее, чем кажется.

Сяо Лянь опустила голову.

— Значит, опять играть с судьбой?

— Мы никогда и не переставали, — с мягкой улыбкой ответил Яо Ши.