2. Tendresse de la nuit
«Я не сдаюсь, но все-таки сдаю,
Я в руки брать перо перестаю,
И на мои усталые уста
пугающе нисходит немота.
Но слышу я, улегшийся в постель,
Как что-то хочет рассказать метель.
И как трамваи в шуме городском
Звенят печально каждый о своем.
Пытаются шептать клочки афиш,
Пытается кричать железо крыш.
И в трубах петь пытается вода.
И так мычат беззвучно провода.
Вот также люди, если плохо им
Не могут рассказать всего другим.
Наедине с собой они молчат
Или вот так же горестно мычат.
И вот я снова за столом своим.
Я как возможность высказаться им.
А высказать других, о них скорбя
И есть возможность высказать себя.»
Евгений Евтушенко, 1961
Свет в гримерке был мягким и тёплым, он словно обволакивал пространство, согревая и дополняя его, превращая тесную комнату в уютное убежище. За дверью слышались приглушённые перешёптывания - никто не знал, что происходит внутри, но всем было любопытно взглянуть на мужчину, которого избирательная прима допустила к себе так близко. Сквозь стены доносились звуки оркестра, настраивающего инструменты перед очередным вступлением: лёгкая флейта, аккомпанемент пианино, звонкий трезвон колокольчика. Всё это создавалo атмосферу ожидания, словно мир за пределами комнаты готовился к новой истории, а внутри уже начиналась своя. Чимин ощущал неловкость, тревогу и сомнения, его пальцы всё ещё держали букет, взгляд метался от цветов к лицу Юнги, и сердце билось быстрее, чем обычно.
Мин чуть опустил голову, признавая свою поспешность, и его голос прозвучал мягко, но серьёзно, будто он боялся разрушить хрупкое равновесие момента. - Мне жаль, mon cher ami, - сказал он тихо, и в его словах чувствовалась искренность. - Я не желал напугать вас, не хотел поставить в неловкое положение. (mon cher ami - мой милый друг).
Чимин вздрогнул от неожиданной нежности в обращении, его глаза расширились, дыхание стало прерывистым. Он ответил, стараясь сохранить спокойствие, но в голосе звучала растерянность:
- Вы говорите так, будто знаете меня давно... но я впервые вижу вас здесь.
Мин сделал шаг ближе, его движения были осторожными, словно он боялся спугнуть птицу. Его голос стал глубже, и он продолжил, раскрывая то, что носил в себе слишком долго:
- Я фотограф. Я организую съёмки, участвую в них, и после долгого застоя мне наконец удалось увидеть то, чего так не хватало. Ваш образ стал моей музой.
Нахмурившись, его пальцы чуть сильнее сжали бумагу букета, и он спросил тихо, но твёрдо:
- Муза? Почему именно я?
Мин улыбнулся едва заметно, его взгляд был глубоким и внимательным.
- Однажды я увидел вас возле театра, это был тёплый весенний день. Вы смотрели на птиц на ветке, улыбались им, и в этом было столько кротости и вдохновения. Я сфотографировал вас, потом вы ненадолго отвлеклись на телефон, а после неспешно, осторожно и грациозно направились к зданию театра и исчезли за углом. С тех пор я не мог выкинуть этот образ из головы.
Чимин слушал, и в его груди поднималось странное чувство - тревога переплеталась с любопытством, а смущение с тихой радостью от того, что его заметили не как артиста на сцене, а как человека в обычной жизни. Он тихо произнёс:
- И вы приезжали снова, чтобы увидеть меня?
- Да, - кивнул Мин. - Но всё было тщетно, пока не появился постер осенней постановки «Призрак оперы». Тогда я впервые увидел вас в образе и не мог поверить, что это тот же человек, которого заметил весной. После летнего перерыва театр встретил меня самым настоящим произведением искусства. Вы совместили в себе любопытность и строгость, нежность и жесткость. И именно это сочетание стало загадкой, которую я хочу разгадать. Я хочу с начала сезона и каждый вечер оставляю вам розы...
Атмосфера в комнате стала плотной, словно воздух густел от слов и эмоций. Лампы освещали их лица мягким светом, тени ложились на стены, создавая ощущение, будто они находятся не в гримерке, а в отдельном мире, где нет никого, кроме них двоих. Чимин чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, и наконец решился ответить, его голос дрогнул, но в нём звучала искренность:
- Вы говорите так, будто видите во мне больше, чем я сам в себе вижу. Это пугает...
Мин смотрел на него внимательно, но не давил, его взгляд был мягким и уважительным. Кроткость чужой натуры так льстила ему, словно он прикоснулся к чему-то редкому и хрупкому, что обычно скрыто от посторонних глаз. Парень был не только хорош на той самой фотографии, в жизни он оказался ещё более привлекательным - живым, настоящим, с теми оттенками эмоций, которые никакая камера не способна уловить до конца. Его образ так сильно разнился с тем, каким он предстанет на сцене: сейчас - юноша с лёгкой улыбкой и смущением в глазах, а через мгновение - артист, чья пластика и сила будут подчинять зал.
Юнги знал, что как только в театре начнётся следующий акт, никто и никогда не посмеет сказать о нежности этой натуры. На сцене Чимин изобразит лебедя так, как это прописано у самого Чайковского: стойкого, жёсткого, строгого. Истинного чёрного лебедя, чья тень накроет зрителей и заставит их забыть о том, что за кулисами он может быть мягким и кротким. И именно этот контраст - между светом и тенью, между человеком и образом - завораживал Мина. В его сердце рождалось чувство, похожее на трепет перед произведением искусства: он видел не только артиста, но и человека, который способен быть одновременно загадкой и откровением.
Он был удивлён вниманием, которое оказывал ему незнакомец, и хотя сама мысль о том, что кто-то следил за ним, напрягала, этот диалог не отпугивал. В словах Мина не было давления, он говорил спокойно, деловито, стойко, словно каждое слово было частью тщательно выстроенного повествования. Чимин чувствовал, что этот человек не стремится навязаться, он просто открывает то, что давно носил в себе.
- Спасибо вам за цветы, - тихо произнёс Чимин, его голос дрогнул, но в нём звучала искренность. - Каждый букет был для меня неожиданным подарком. Особенно приятно, что вы решились вручить их лично.
Мин слегка улыбнулся, его взгляд оставался внимательным, но мягким. Он сделал шаг ближе, и его голос прозвучал низко, но без нажима:
- Не отвергайте меня. Я прошу лишь одного - позировать. Ваш образ для меня больше, чем просто вдохновение. Я желаю видеть вас сквозь камеру моего объектива, так же как желал увидеть вас лично сегодня вечером.
Чимин напрягся, его плечи чуть приподнялись, дыхание стало неровным. Он не привык к подобным просьбам, тем более от человека, которого видел впервые так близко. Но в словах Мина не было ни настойчивости, ни угрозы, только спокойная уверенность. Юнги достал из внутреннего кармана визитку и протянул её Чимину.
- Свяжитесь со мной, когда будете готовы дать ответ, - сказал он ровно, и в его голосе чувствовалась деловитая стойкость.
Чимин взял визитку, его пальцы дрогнули, и он опустил взгляд на белую карточку с чёткими буквами. В этот момент в коридоре прозвучал звонок, напоминая, что до конца антракта осталось десять минут. В дверь постучали, и Чимин словно вернулся в мир балета, где каждая минута расписана, где его ждёт сцена и публика.
Мин чуть наклонил голову, его голос снова стал мягким:
- Я оставлю вас. Спасибо за этот диалог. И ещё раз хочу заметить - Vous êtes magnifique, в этом образе. (Vous êtes magnifique -вы великолепны).
От комплимента Чимин слегка покраснел, его глаза дрогнули и скользнули вниз, к полу, словно он хотел скрыть смущение. Мин посмотрел на него последний раз, его губы тронула лёгкая улыбка, и он произнёс тихо, почти шёпотом, но так, что слова остались в воздухе, как музыка:
- До встречи, ma tendre muse. (ma tendre muse - моя трепетная/нежная муза).
Он развернулся и вышел, оставив за собой лёгкий шлейф аромата имбирной пряности и мускуса, который ещё долго витал в комнате, смешиваясь с теплом ламп и звуками оркестра за стеной. Чимин стоял неподвижно, с визиткой и букетом в руках, и чувствовал, что этот момент изменил его внутреннее пространство, сделав его плотным, насыщенным, словно сама жизнь подарила ему новую партию в танце, где он ещё не знал шагов.
После ухода Юнги в гримерку словно влетел ветер - девчонки подхватили Чимина с порога, быстрыми пальцами поправляя грим, приглаживая выбившиеся прядки, подтягивая корсет и ленты на пуантах, добавляя последние штрихи к уже почти завершённому образу. Они нетерпеливо нахваливали мужчину и его букет, глядя на розы, как на знак тайного признания, перешёптывались, спрашивали о разговоре, вздыхали с волнением и умилялись тому, как Чимин всё ещё стеснительно отвечает на знаки внимания, хоть и ведёт руководящую партию примы. Один из них, чересчур любопытный, прикусил губу: «Он был красив... правда?» - и Чимин, опуская взгляд, чуть улыбнулся: «Цветы были прекрасны». В его голосе было и смущение, и тёплая благодарность, как будто он боялся расплескать тонкое чувство, ещё не окрепшее в груди. Звонок из коридора заставил всех замереть на мгновение - 2-й акт уже звал на свет. Девчонки, обменявшись короткой суетливой радостью, отступили, а Чимин, вдохнув глубже, вошёл в свою тень - в Одиллию.
Сцена встречает его холодным блеском лакированного паркета и низким, густым полумраком, из которого, как из застывшего озера, рождаются огни прожекторов. Декорации поданы графично и изящно: готические арки, словно выгравированные в темном стекле, лёгкие занавеси, подхваченные серебристым светом; дальний план - туманная кромка озера, где белые силуэты отсылают к иллюзии, к обещанию, которое вот-вот будет нарушено. Музыка набирает дыхание, флейта ведёт линию, скрипки скрепляют её тонкой сталью, и Чимин выходит - черное пламя в шелесте перьев.
Он начинает с строгого port de bras (порт де бра - «положение и ведение рук»; формирует линию и характер), руки режут воздух, как крылья, каким-то острым, почти опасным изяществом. Relevé (релеве - «подъём на полупальцы/пуанты»; собирает силу в оси) тянет его вверх, корпус вытягивается, шея уходит в линию, взгляд становится блестящим, как темная вода. Arabesque (арабеск - «вытянутая линия ноги назад»; классическая поза) - точная, неподкупная, с коленом «запечатанным» в жестком векторе, и сразу же - attitude derrière (аттитьюд - «поза с согнутой ногой»; в данном случае сзади), чуть насмешливо, словно он примеряет на себя игру обольщения. Pas de bourrée (па де бурре - «связующее трёхшаговое движение»; стежка между акцентами) оплетает пространство, как черная нить, соединяя паузы и всплески. Grand jeté (гран жи те - «большой прыжок»; дуга в воздухе) - он взлетает и, приземляясь, обрывает тишину, заставляя оркестр на миг затихнуть в собственном восхищении. Музыка дышит: нарастание - медь и тесный скрипичный хор, замедление - тонкая флейта и настороженное пиано, будто сама партитура понимает, что перед ней Одиллия, не обещание, а испытание.
Он поворачивается к принцу, и в его улыбке - лед. Pirouette en dehors (пируэт ан дэор - «вращение наружу»; демонстрация оси и контроля) - точное, как росчерк пера, и следом - fouetté en tournant (фуэтте - «хлёсткое вращение»; женская доблесть вариации) - одно, второе, третье, как разрубленные ленты света, и зал забывает дышать, бриллиантовые точки прожекторов множатся в его глазах. Он даёт знаменитую coda - трепещущую и железную; 32 fouettés (тридцать два фуэтте - кульминация вариации Одиллии; испытание выносливости и точности) - без дрожи, без жалости, каждый как штамп из черного стекла, и на последнем - высвеченная неподвижность, будто время остановилось, чтобы посмотреть на чистоту линии. Entrechat six (антрэша шестёрка - «перекрещивание ног в прыжке»; вспышка виртуозности) - отстукивает нерв партитуры, а temps lié (там лье - «связанное время»; мягкая связка фраз) возвращает дыхание, сглаживая сталь в шелк.
Сцена живёт: кордебалет - как чёрный рой вокруг огня, мужчины - графичные стяги, женщины - стрелы, впивающиеся в пространство; декорации будто отступают при каждом взмахе его рук. Свет режиссера подчеркивает опасность в изгибе спины, холод в углу губ, и вдруг - музыка замирает на острие пиано, как на лезвии, и Чимин дает port de bras noir - влажную, почти ядовитую линию, где каждая фаланга пальцев произносит слово «обман». Он вдохновлен собой - но это не самодовольство, это сознание техники как власти: он держит зал, как птица держит высоту.
Юнги сидит в тени ложи, и его взгляд становится камерой. Он не считает движения - он ловит их, как свет, запоминает, как шум пленки. В его груди с тихим, почти болезненным радостным толчком складывается мысль: «Моё произведение искусства ожило и вышло ко мне из самой музыки». И он перефразовывает её в себе, чтобы не потерять: «То, что я искал, дышит на сцене. Вдохновение стало телом». Он слышит нарастание - как диафрагма, раскрывающаяся под вспышкой, слышит замедление - как затвор, ловящий последний миг перед тем, как па исчезнет; видит, как Чимин сшивает контрасты: жесткость в бедре, нежность в кистях, любопытство в прищуре, строгость в линии плеч. Юнги почти шепчет самому себе: «Ты - музыка на коже, Одиллия во плоти».
Кода отгремела, и сцена отступила, как море после удара. Конец спектакля подступил не навязчиво - торжественно, точно выверенно: последний аккорд, занавес делает тяжелый вздох, публика рвётся в аплодисменты, буря рук и голосов, шорох платьев, крики «браво» взлетают в воздух, как сотни белых птиц. Чимин выходит на поклон - первый раз, второй, кордебалет расправляется веером, принц делает шаг назад, отдавая центр ей, Одиллии, и свет складывается на её лице, как венец. Он видит Юнги - не прямо, а краем сердца - и это знание, странно тёплое, проходит внутри, как лёгкий ток. Последний поклон - низкий, красивый, шея - как линия скрипки, руки - как разомкнутые крылья. Занавес опускается, и мир снова становится тише, чем шум аплодисментов; музыка ещё долго бродит в стенах, как шёпот, а в воздухе остаётся вкус сцены - сухой, пыльный, сладкий.
В гримерке снова мягкий свет, снова тепло ламп, снова быстрые шаги, но уже без суеты - девчонки возвращаются, шуршат тканью, смеются вполголоса, а Чимин, сняв корону тьмы, гладит пальцами угол визитки, вспоминая деловитую ровность голоса Юнги и ту последнюю реплику, что осталась на коже, словно лёгкий штрих: «Вы великолепны... в этом образе... ma tendremuse». И где-то в глубине, как на дне озера, рождается ожидание - что эта история не закончилась занавесом.
Спектакль завершился, последние взмахи рук растворились в буре аплодисментов, и зал постепенно начал пустеть. Зрители торопливо покидали свои места, шуршали ткани платьев, звучали короткие реплики, но в этот момент Юнги успел поймать кроткий миг: Чимин, стоя на сцене ещё до закрытия штор, посмотрел прямо на него. Их взгляды встретились, но не выдержав напряжения, младший отступил и, словно спасаясь, опустил глаза в пол, пряча смущение. Юнги медленно поднялся из ложи, не спеша прошёл в гостевую комнату ожидания, где на стенах висели фотографии артистов балета. Он задержался у нескольких портретов, взгляд скользнул по выпускной фотографии Пака из училища, по плакату премьеры, и в этих образах он словно ещё раз прожил весь путь, который привёл его сюда. Накинув пальто, он вышел из здания, позволив себе пройтись по знакомым местам, где когда-то уже ловил отражения Пака в объективе.
В это время, на нулевом этаже, Чимин собирал свои вещи. Всё, что было так трепетно и с особым теплом подготовлено к выступлению, теперь возвращалось на свои места. Пуанты, отработавшие свою партию, аккуратно сняты, и их заменили мягкие балетные тапочки, согревающие ноги и снимающие напряжение после долгой подготовки. В отдельный пакетик он сложил накладки для травмированных пальцев, подкладки и пластыри - всё то, что сопровождало его каждый выход на сцену. Лёгкая косметичка отправилась туда же: пара блесков, одинокая помада, небольшой флакон духов, крем для заживления и тушь. Следом - тренировочная одежда: трико, чёрные шорты, балетный купальник, повязка и резинка для волос.
На столике уже лежали влажные салфетки, мини-швейный набор, ножницы, пантенол и прочая мелочёвка на экстренный случай. Перекус, термокружка и полупустая бутылка воды со сцены перекочевали в небрежный пастельный шопер, где уже валялись утренние тренажёрные шарики для размягчения мышц, гетры и банка линз. Теперь он был не прима, а просто молодой человек в мягких тапочках, гетрах, тёплых тренировочных штанах, байке и сером пальто с ярко-красным шарфом, который заменял его сценические пачки. Для уставших глаз на переносице красовались очки, придавая ему спокойный и домашний вид.
Он попрощался с уборщицей, обменялся короткими словами с оставшимися ребятами, визажисты и костюмеры тоже заканчивали свои сборы. Поднявшись вверх к улице, он переобулся в ботинки, подходящие под погоду, и неспешно вышел наружу. Дождь встретил его прохладными каплями, которые сразу же начали смывать стойкую укладку, созданную сегодня в четыре руки. Та красота, над которой трудились так тщательно, исчезала под простым дождём, но Чимин лишь слегка улыбнулся - спектакль закончился, и теперь он снова был собой, без грима и сценического блеска. Не торопясь, но и не боясь промокнуть под дождём. Его шаги были ровными, он свернул за угол и вышел на тропинку, ведущую к главному входу. Там он заметил семью: молодая женщина и мужчина держали крепко за руки ребёнка лет семи, девочка , смеясь, прыгала по ступеням, не боясь упасть. Мама и папа удерживали ее, но девчонка, не переставала волновать родителей, всё равно раскачивалась и громко хлюпала по лужам, смеясь и сияя улыбкой. Эта картина была живой, наполненной эмоциями, которые невозможно передать словами - их можно только прочувствовать и запечатлеть.
Мин наблюдал за этой сценой, его взгляд был предельно точным, словно он фиксировал каждую деталь, но прочитать его выражение было невозможно. Пак, стоя чуть поодаль, заметил этот взгляд: то ли серьёзный, то ли вовсе лишённый радости. В какой-то миг ему показалось, что в глазах Юнги - пустота, но затем он увидел там отражение самого себя. Взгляд резко переместился на него, брови Юнги приподнялись, и в них отразилось удивление - встреча явно не была запланирована. Теперь в его глазах искрились эмоции, живые и настоящие.
Чимин смутился и отвёл взгляд, но Мин уже спускался ему навстречу, не спеша, но с внутренней торопливостью, что-то тихо бормоча себе под нос. Подойдя ближе, он остановился и, слегка наклонив голову, произнёс:
- Что же вы делаете, ma chère?(ma chère - мой дорогой).
Чимин стоял неподвижно, наблюдая в непонимании происходящее, его сердце билось быстрее, но он не сделал ни шага назад. Мин раскрыл зонт, и мягкий шелест ткани разрезал шум дождя. Он протянул его Чимину, словно предлагая не только защиту от капель, но и знак внимания, который нельзя было проигнорировать.
- Разве вы не боитесь заболеть? Моя машина тут недалеко. Вы не откажете мне в просьбе подвезти вас?
Чимин вздрогнул, его голос прозвучал чуть резче, чем он хотел, но больше предупреждающе, чем грубо:
- Нет, не стоит. Я привык добираться сам.
Мин замер, и на мгновение в его взгляде мелькнуло понимание. Он представил, как это звучит в голове у Чимина - чужой человек, внезапное предложение, слишком личное. Он тихо вздохнул и сказал мягко, почти извиняясь:
- Простите, я ошибся формулировкой. Я не хотел поставить вас в неловкое положение. Мой водитель может отвезти вас туда, куда вы направляетесь. Это будет надёжнее. У него большой стаж, он осторожен. А если вы боитесь, что я узнаю ваш адрес, попросите остановиться раньше. Я сам поеду на такси. Но так как идёт дождь, придётся ждать его на промокшей улице, я бы хотел позаботиться о вас.
Чимин опустил глаза, смущение пробежало по его лицу. Он привык ездить домой на общественном транспорте, и мысль о том, что кто-то заботится о его пути, казалась ему странной. Он уже собирался вновь отказаться, но услышал тихое, искреннее:
- Пожалуйста, monsieur. (monsieur - мисье).
Эти слова прозвучали так просто и честно, что Чимин не смог остаться непреклонным. Он слегка кивнул, принимая предложение, и в его сердце отозвалось лёгкое тепло, смешанное с тревогой. Мин улыбнулся едва заметно, словно облегчённо, и протянул ему зонт ещё ближе, позволяя укрыться от дождя, который всё сильнее смывал следы прошедшего спектакля.
- Мой водитель вот-вот будет, я безмерно рад провести этот вечер с вами.
Чимин слегка смутился, его пальцы сжали ремешок сумки, и он ответил тихо, но искренне:
- Спасибо. Я обязательно обдумаю ваше предложение... но сейчас я ещё не готов дать ответ.
Мин кивнул, его взгляд оставался внимательным, но мягким.
- Я буду ждать вашего ответа, - сказал он спокойно, и в этот момент на улице показался автомобиль.
Черный седан плавно подъехал к театру, его корпус блестел под дождём, отражая огни фонарей и редкие проблески витрин. Машина выглядела как люксовый сегмент - строгие линии, приглушённый блеск металла, мягкий свет фар, пробивающийся сквозь дождевые струи. Мин сохранил свой статус, шагнул к автомобилю уверенно, но без лишней спешки. Водитель вышел, раскрыв зонт, и поприветствовал его лёгким кивком.
- Сегодня у вас особенно важная персона, - сказал Мин, и в его голосе звучала уважительная серьёзность. - Я сам открою дверь. Гость сам назовёт адрес.
Он обошёл автомобиль, открыл заднюю дверь и приглашающе посмотрел на Чимина. Тот, слегка колеблясь, всё же присел внутрь, чувствуя мягкость кожаного салона и тепло, которое сразу же окутало его после холодного дождя. Мин наклонился чуть ближе, и его голос прозвучал низко, почти интимно, но всё ещё сдержанно:
- Доброго вечера, ma muse.
Он произнёс это так, словно каждое слово было частью тщательно выстроенной фразы, и затем мягко закрыл дверь. Автомобиль плавно тронулся, колёса разрезали мокрый асфальт, отражения фонарей скользили по его корпусу, и вскоре машина свернула за угол, растворяясь в ночном дожде.
Мин остался стоять под фонарём, его пальто чуть намокло, но он не обращал внимания. Он смотрел вслед, пока свет фар не исчез окончательно, и только тогда достал телефон, вызвав такси. В ожидании он поднял глаза к небу: дождь всё ещё падал ровными струями, улица блестела, словно покрытая стеклом, редкие прохожие спешили укрыться под зонтами, а театр за его спиной уже погружался в тишину после бурного вечера. Атмосфера была наполнена смесью торжественности и лёгкой грусти, как будто сама ночь знала, что только что произошло нечто важное, что изменит их обоих.
Юнги ехал домой, улицы за окном такси были размыты дождём, фонари отражались в мокром асфальте, словно длинные золотые нити, тянущиеся в бесконечность. Внутри салона царила тишина, только мягкий шум шин и редкие капли по стеклу. Телефон в его кармане дрогнул, и на экране появилось короткое сообщение, без имени контакта, без лишних примет:
«Господин Мин, я жду вас завтра в 11, на групповой репетиции. Директор встретит вас. Спасибо за открытку - она прекрасна.»
Юнги задержал взгляд на этих строках, и в его памяти всплыла та самая открытка, вложенная в букет. Он вспомнил, как долго подбирал слова, как хотел, чтобы они звучали не просто признанием, а дыханием вдохновения.
Текст открытки был таким: «Ночь не нежна без света ваших глаз.»
Юнги, читая сообщение, почувствовал, как слова открытки обретают новый смысл: теперь они были не просто признанием, а мостиком, ведущим к завтрашней встрече. В его груди разлилось чувство ожидания.
Tendresse de la nuit (fr) - «Нежность ночи»
___Продолжение следует 🤍🖤🤍___
2 глава, поспешная публикация, но невероятно желанная мною. Литература - это территория абсолютной свободы, поэтому совершенно неважно, с чего будет начинать автор и как он будет писать: хоть задом наперед, главное, чтобы был результат. И это вдохновляет, быть полезной для себя, чувствовать что от тебя и зависят их судьбы...Вершение таких моментов особенно значимо и волнительно.
Приятного прочтения мои дорогие! И всем добра)