3. Prise brute
«Первый порыв не сравнить ни с чем. Помнится до смертного часа»
Джеймс Джойс, «Улисс»
Тонированный отражающий освещенные улицы автомобиль плавно свернул с освещённого проспекта в более тихий квартал. Район не был примечательным — ни роскоши, ни бедности, просто обычное место, где живут семьи, где окна светятся мягким жёлтым светом, а фасады домов несут на себе отпечаток французской архитектуры: резные вставки над окнами, балкончики с коваными решётками, аккуратные линии штукатурки. Здесь всё было привычно и спокойно, словно время текло медленнее, чем в центре города.
Водитель, следуя указанию Чимина, остановил автомобиль у одного из домов с высоким подъездом и широкими ступенями. Дождь всё ещё моросил, но уже не так сильно, и капли стекали по крышам, собираясь в тонкие ручейки. Выйдя из машины, водитель обошёл её и достал из багажника сумку с вещами, аккуратно передав её Чимину.
— Спасибо за поездку и доброй ночи, — сказал он с лёгкой улыбкой.
— До свидания, господин Пак, — ответил водитель уважительно, слегка кивнув.
После того как водитель вернулся в салон, тот незамедлительно тронулся, исчезая в глубине улицы. Пак ещё несколько секунд следил за красными огнями фар, а затем повернулся к дому. Поднявшись по ступеням, он вошёл внутрь и начал подниматься на четвёртый этаж, неся сумки и чувствуя усталость, но вместе с тем и странное облегчение.
Дверь квартиры открылась, и Чимина встретила знакомая атмосфера — уют, наполненный воспоминаниями. Здесь когда-то жила его бабушка, и после её смерти несколько лет назад квартира стала его домом. Она была небольшой, но именно в этих стенах он провёл большую часть своего юношества, последние десять лет, и привык к каждому углу. В прихожей пахло деревом и старым шкафом, на стене висели фотографии, где он был ещё подростком рядом с бабушкой, а на полке стояли книги, которые она любила перечитывать.
Он поспешно прошёл на кухню, поставил сумки у стены и сразу же набрал воду в чайник. Металлический звук струи, падающей в чайник, показался ему почти музыкальным. Он включил плиту, и мягкий щелчок переключателя отозвался в тишине квартиры. Чимин чувствовал, как нетерпение согреться и расслабиться буквально толкает его вперёд. Он снял пальто, повесил его на крючок, поправил ярко-красный шарф, который теперь казался слишком ярким для домашней обстановки, и сел за стол, ожидая, когда вода закипит.
Кухня была маленькой, но уютной: белые занавески с лёгким узором, небольшой округлый стол со стеклянной поверхностью, и маленькая лампа, дающая мягкий свет. На подоконнике стояли горшки с цветами, которые он продолжал ухаживать, словно в память о бабушке. Каждый из горшков, был сделан лично Чимином, один был в красный горошек, другой в зеленых линиях, еще один в цветочках. Вся атмосфера квартиры была наполнена теплом, спокойствием и тихой памятью, которая не давила, а наоборот — поддерживала.
Чимин провёл рукой по столу, чувствуя гладкость, и закрыл глаза на секунду, позволяя себе выдохнуть. После бурного вечера, после аплодисментов, после неожиданной встречи с Мином — всё это теперь казалось далёким, словно происходило в другом мире. Здесь, в своей квартире, он снова был просто собой, без грима, без костюма, без роли. И чайник, который начал тихо шуметь, был самым простым, но самым желанным звуком этой ночи. Спустя мгновения он поднялся и направился в ванную комнату. Теплый свет лампы отражался от светлой плитки, создавая мягкое сияние, в котором его движения казались размеренными и спокойными. Он тщательно вымыл руки, чувствуя, как вода смывает усталость дня, затем снял своё уютное худи, оставив его на крючке. На секунду он задержал взгляд на собственном теле — без отвращения, но с оценочной внимательностью, словно проверяя, насколько оно выдержало сегодняшний спектакль. В этом взгляде была привычка артиста, который всегда анализирует себя, даже вне сцены.
Из ванной он направился в спальню. Там, в тишине, он достал свой воздушный, полупрозрачный белый домашний костюм. Ткань мягко струилась по его телу, обволакивая и создавая ощущение лёгкости, словно он облачился в облако. Этот костюм не скрывал его фигуру, а наоборот — подчеркивал её линии, но делал это нежно, без резкости, добавляя образу домашнего тепла и уюта. В нём Чимин выглядел не как прима на сцене, а как человек, вернувшийся в свой очаг, где царит спокойствие и тишина.
После он отправился на кухню. Там он достал из шкафчика травы ройбуша, нарезал тонкий ломтик лимона, добавил веточку мелиссы и заварил особый чай. Пар поднимался из чашки, наполняя пространство мягким ароматом трав и цитруса. Особым ритуалом было зажечь свечи, поэтому спустя короткий срок, пара тройка свечей красовалась рядом с набирающей температуру чашкой. Чимин присел за стол, поставив локти на гладкую поверхность, и его взгляд устремился в окно. За стеклом дождь всё ещё падал, но теперь он казался не холодным, а умиротворяющим, словно природа сама подсказывала ему замедлиться и подумать.
Мысли возвращали его к прошедшему вечеру. За один день столько эмоций, впечатлений и событий — он чувствовал, что сердце всё ещё не успело успокоиться. В его голове всплывали фразы Юнги, произнесённые с той особой интонацией, которая не позволяла забыть их:
«Однажды встретив вас, я уже не мог отказаться от мысли, что нашёл свою музу. Кто вы, Ma chère Muse?»
«Я не желал напугать вас, не хотел поставить в неловкое положение.» (mon cher ami — мой милый друг)
«Не отвергайте меня.»
«Vous êtes magnifique, в этом образе.» (Вы великолепны)
«До встречи, ma tendre muse.» (моя трепетная муза)
«Что же вы делаете, ma chère?» (мой дорогой)
«Доброго вечера, ma muse.»
Каждое слово звучало в его памяти, словно повторялось эхом, и Чимин думал о том, как сможет завтра сосредоточиться на тренировке, если будет ощущать на себе силу этих глаз. Он представил их — глубокие, внимательные, проникающие в самую суть. Эти глаза были глубинные, словно в них отражались целые миры, или пронзающие, как взгляд, который не оставляет возможности спрятаться.
Дождь вновь затарабанил по окну, громче, чем прежде, и Чимин будто очнулся от своих мыслей. Он посмотрел на чашку и заметил, что просидел так полчаса, а чай уже остыл. Вздохнув, он отставил чашку в сторону и понял, что ему ещё предстоит провести привычные процедуры перед сном. Он поднялся, поправил костюм, и мягкая ткань снова скользнула по его телу, напоминая о гибкости моментов. В этот момент он ощутил, что день наконец подходит к концу, и впереди его ждёт ночь, наполненная тишиной и подготовкой к завтрашнему утру. Поднявшись он обмыл чашку и отставил ее в сторону, на решетку для сушки. После подойдя к холодильнику, он открыл морозильную камеру, извлек некоторое количество льда и закрыв хранилище направился в ванную. Его ожидала стандартная процедура, после спектакля - ванночка со льдом. Она помогала снять напряжение, усталость и отек со стоп.
В ванной вновь включился свет, мягкое сияние легло на плитку, и комната стала будто теплее. Он выдвинул один из шкафчиков, достал складную силиконовую ванночку для стоп, расправил её на полу рядом с ковриком, отступил на шаг и изверг холодный пар и куски льда в емкость. Маленькая деревянная ступенька заняла своё место прямо перед ёмкостью, он подвернул штанины, сел на край, выдохнул, приготовился — и опустил одну стопу. Прохлада резанула кожу, напряжение пружиной прошлось по икрам; он рефлекторно отдёрнул ногу, но тут же, собравшись, опустил её полностью. То же самое сделал со второй стопой, сцепив пальцы рук и положив их на бёдра, словно фиксируя себя в спокойствии. Первые минуты были острыми: холод сжимал кожу, косточки стоп ныло от перепада, сухожилия натягивались. Он ровно дышал, считал вдохи, прижимал ладони к бёдрам, чтобы снизить дрожь, и постепенно мышцы отпустило — температура перестала казаться враждебной, боль стала рабочей, нужной; отёк словно отступал, пульс в пальцах выравнивался. Через несколько минут он аккуратно вынул ноги, вылил воду в ванну, промыл ванночку, поставил её сушиться и снял оставшуюся одежду. Тёплый, но не горячий душ принял его тело, пар поднялся тонкой дымкой; вода стекала ровными струями, промывала шею, плечи, спину, успокаивала колени, проходившие сегодня через десятки вращений и прыжков. Шампунь пах тихо травами, гель — чем-то чистым, почти невесомым; он осторожно массировал стопы, проверяя каждую суставную связку, и спустя время отключил воду, взял пушистое полотенце, промакнул кожу, не растирая лишний раз уставшие мышцы. Перед зеркалом он нанёс тонкий слой крема для восстановления, провёл ладонью по ключицам, поправил мокрые волосы назад и задержал взгляд на собственном отражении: уставший, но ровный, без грима и блеска, настоящий.
Вернувшись в спальню, он забрался под уютное, шуршащее одеяло, почувствовав, как тепло медленно собирается в плечах и животе. Телефон лежал на тумбочке — тот же чат, который он видел в салоне автомобиля. Короткая строчка, но от неё внутри стало тесно и светло: «Спасибо, за эту возможность, ma chère». Он отложил телефон, прижал одеяло к щекам, вдохнул знакомый запах чистой ткани и вдруг пронзительно понял: этот мужчина будто не осознаёт, что его слова запускают в парне сложный механизм эмоций, которых раньше не было. «Почему я так реагирую? — спросил он у себя. — Это всего лишь слова. Но он будто видят меня изнутри». Он уцепился взглядом за корешок книги, отражающийся в зеркале, посмотрел на свой измятый, небрежный, но уютный образ — влажные волосы, тонкий белый домашний костюм, мягкая тень на скуле — и решил, что у него ещё есть немного времени на пару страниц. Раскрыв книгу на закладке, он прочитал абзац, но мысли всё равно возвращались к сегодняшнему вечеру: «Я не желал напугать вас... Не отвергайте меня... Vous êtes magnifique, в этом образе... Доброго вечера, ma muse...» Слова Юнги имели вес, как будто каждое было положено на сцену рядом с ним. «Как я завтра смогу сосредоточиться, если почувствую этот внимательный, глубокий взгляд? — подумал Чимин. Он перелистнул страницу, на миг задержался на строчке, вернул дыхание к ровному ритму и позволил теплу одеяла довести его до спокойствия. За окном дождь усилился, барабаня по стеклу мерное «тук-тук», будто отбивая такт перед завтрашней репетицией; и вместе с этим ритмом Чимин тихо сказал себе: «Я справлюсь. Я выйду, разогреюсь, отработаю связки, и пусть он смотрит. Я буду танцевать так, как умею — честно». Он закрыл книгу, положил её рядом, выключил ночник и остался в полутьме, где всё наконец сложилось: холод льда, тепло воды, мягкость одеяла, тяжесть дня — и тонкая линия ожидания, ведущая к одиннадцати утра. Мягкая кровать медленно забирала его в страну безмятежного и бессознательного путешествия.
Во сне Чимин снова оказался на той маленькой сцене танцевального училища. Свет софитов был мягким, не таким ярким, как в большом театре, но для мальчика он казался ослепительным. Сине-белый костюм с лёгкой пачкой слегка дрожал от его первых шагов на пуантах, мелодия лилась через динамики — простая, но торжественная, и каждый аккорд будто подталкивал его вперёд. Он помнил, как сердце билось так сильно, что казалось — его услышит весь зал. Но ноги слушались, движения складывались в этюд, который преподаватель выбрал специально для него. Сольное выступление, первые шаги, первые взгляды зрителей. И среди них — глаза родителей, сияющие от гордости.
Когда номер закончился, зал на секунду замер, а затем мама вскочила с места, хлопая громко и искренне, её голос перекрыл все остальные:
— Ты справился! У тебя получилось!
Отец обнял её, и они вместе смеялись, не в силах сдержать улыбки. Для маленького Чимина это было самым важным моментом — не аплодисменты публики, а радость родителей, их неподдельное счастье.
После всех ученических выступлений они вернулись в ту же самую квартиру, где сейчас спал взрослый парень. Тогда она казалась ему огромной, наполненной запахами бабушкиной кухни. На столе уже стоял чайник, а бабушка достала из духовки пирог с малиновым вареньем и шишками — её фирменное угощение. Запах был сладким, густым, с лёгкой хвойной ноткой, и казалось, что весь дом наполнился теплом.
Они сидели за столом: мама всё ещё повторяла, что он молодец, отец наливал чай, а бабушка улыбалась, глядя на внука, который впервые вышел на сцену. Чимин помнил, как кусочек пирога таял во рту, а чай согревал руки, и в тот момент он чувствовал себя самым счастливым ребёнком на свете.
Во сне он словно снова переживал это — запах пирога, смех родителей, мягкий свет лампы над столом. Он перевернулся во сне, прижимая одеяло ближе к лицу, и его дыхание стало ровным. Из мягкой неги сна Пака вырвал настойчивый, циклический перезвон будильника. Звук был ровный, будто отмерял секунды нового дня, и парень, слегка нахмурившись, протянул руку к тумбочке. Он нащупал телефон, отключил сигнал и на мгновение задержал ладонь на экране, позволяя себе короткий вдох и выдох.
Подъём в семь утра был для него привычкой, почти ритуалом, и тело уже знало этот ритм. Он сонно потянулся, вытянув руки над головой, разминая усталые и застывшие за ночь мышцы. Лёгкая дрожь пробежала по плечам, позвоночник приятно хрустнул, а ноги, согнутые под одеялом, медленно распрямились. Чимин перевернулся на бок, прижал щёку к подушке и позволил себе ещё пару секунд тишины, прежде чем окончательно подняться.
Он сел на край кровати, поправил очки на тумбочке и включил торшер. Мягкий свет разлился по комнате, подсветив знакомые очертания: стопка книг на столике, аккуратно сложенный плед на кресле, отражение в зеркале напротив. Чимин поднял взгляд к окну. Дождь больше не стучал, но густой туман всё ещё висел над улицей, напоминая о мраке осени. Серая пелена скрывала дома и деревья, и казалось, что мир за стеклом ещё не проснулся.
«Сегодня будет насыщенный день», — подумал он, и привычка сразу подсказала: утро должно начаться с порядка. Вечером, после позднего возвращения, сил на уборку не останется, а вернуться в собранное место куда приятнее, чем в хаос. Так он убеждал себя каждый раз, и это стало частью его дисциплины.
Первым делом он направился к столешнице с чайником. Шурша тапочками по полу, он прошёл через коридор, привычным движением проверил уровень воды и включил нагрев. Щелчок переключателя и лёгкий гул стали знакомым утренним звуком.
Затем он посеменил в ванную, напевая себе под нос лёгкую мелодию — простую, но родную, словно она помогала ему окончательно проснуться. В зеркале его встретило отражение: слегка припухшие глаза, мягкая тень усталости на лице, но и спокойствие, которое приходит после сна. Он включил воду, тщательно умылся, чувствуя, как прохлада снимает остатки ночной неги, и улыбнулся самому себе. Из телефона заиграл знакомый плейлист с последними прослушанными песнями. Мягкие аккорды заполнили пространство квартиры, и он, слегка пританцовывая, начал настраиваться на утро. Его движения были лёгкими, почти неуловимыми. Одной рукой он наносил крем на шею, чувствуя, как кожа становится мягче, другой осторожно разминал затёкшие плечи, снимая остатки ночного напряжения.
Переместившись на кухню, он сразу заметил — чайник уже подогрел воду. Пар тонкой струйкой поднимался вверх, растворяясь в тёплом свете ламп, которые освещали небольшое помещение. Кухня была уютной: белые занавески с лёгким узором слегка колыхались от сквозняка, деревянный стол отражал мягкий свет, а на стене висели старые часы, отмеряющие размеренные удары секундной стрелки. Чимин заварил травяной чай и добавил лимон и мелиссу. Аромат сразу наполнил комнату, смешавшись с теплом пара, который клубился над чашкой. Он поставил сковороду разогреваться, и в это время подошёл к окну. За стеклом густой утренний туман скрывал очертания домов, но сквозь него ярко горели оранжевым светом уличные фонари и подъездные лампы. Их сияние казалось особенно тёплым на фоне серой осени, словно маленькие островки уюта в холодном мире.
Вернувшись к плите, он достал хлеб и выложил два куска на раскалённый металл. Лёгкий треск и запах поджаривающейся корки сразу наполнили кухню. Пак достал паштет, поставил чашку с заваренным чаем рядом и перевернул тосты, чтобы обжарить их с другой стороны. Через несколько минут он переместился за стол. Теплый свет лампы падал на его лицо, отражался в очках и делал атмосферу ещё более домашней. Пар от чая поднимался лёгкой дымкой, а рядом на тарелке лежали золотистые тосты. Он открыл телефон, пролистал уведомления и остановился на рабочих чатах. Экран светился холодным светом, контрастируя с уютом кухни, но именно это сочетание — тепло дома и ритм работы — делало утро привычным и собранным. Сделав первый глоток чая, почувствовал, как аромат трав и лимона согревает его изнутри.
Нерасторопное утро постепенно сменилось ритмом сборов, словно сама квартира подталкивала Чимина к движению. Он убрал посуду, тщательно обмыв её под струёй воды и мыльным светом, и оставил сушиться на решётке. Пар от чайника ещё клубился над столешницей, мягко растворяясь в тёплом свете лампы, который окрашивал кухню в золотистые тона. Воздух был наполнен уютом — запахом свежего хлеба, травяного чая и лёгкой влаги после утренней уборки.
Пак поспешил к шкафу. Деревянные дверцы скрипнули привычно, и он достал мешковатые серые треники, которые скрывали под собой трико и балетный купальник. Ткань мягко обволакивала его ноги, создавая ощущение защищённости. Сверху он накинул простую майку, а завершала образ чёрная зипка, плотно застёгнутая, чтобы удерживать тепло. Параллельно он собирал балетную сумку. Внутри уже лежали гетры, повязки, отдельная сумка с пуантами и чешками, а также всякая мелочь, которая всегда нужна танцовщику: эластичные бинты, пластыри, бутылочка крема, запасные резинки для волос. Каждая вещь имела своё место, и Чимин аккуратно проверял, чтобы ничего не забыть. Последние приготовления он сделал на кухне: две бутылки с водой, одна с обычной, другая с лимонной, он поставил рядом с сумкой. Теплая, изнеженная квартира, наполненная светом и воспоминаниями, постепенно опустела — её хозяин уходил в новый день.
Спускаясь по лестнице, Чимин двигался неторопливо, но мысли его были быстрыми. Он всё думал о том, как будет вести себя в компании Мина. Тот казался совершенно другим человеком, не похожим на тех, кого он встречал за последние годы, погружённые в карьеру и сцену. В этом различии было что-то тревожное и одновременно притягательное. Выйдя из подъезда, он вдохнул прохладный воздух. Туман всё ещё висел над двором, а фонари горели тускло-оранжевым светом, словно не хотели уступать место дневному. Он поправил ремень сумки на плече и поспешил к остановке, где уже собирались люди, ожидая свой утренний транспорт. Парень встал чуть в стороне, прислушиваясь к звуку приближающегося трамвая, и в его сердце смешались ожидание, лёгкая тревога и предвкушение предстоящего дня.
Светлый, почти бледно-серый трамвай, как всегда без опозданий, плавно прибыл на станцию. Его металлический корпус блестел в утреннем тумане, а мягкий скрип дверей впустил парня внутрь. В салоне царила привычная утренняя суета: люди с газетами, студенты с рюкзаками, пожилые пары, тихо переговаривающиеся между собой. Для Чимина эти пятнадцать минут пути были частью ритуала — короткая дорога к утренней деятельности, к тренировкам, к привычному ритму. Обычно он быстро прощался с этим транспортом, выходя на своей остановке и торопясь в здание театра. Но сегодня всё изменилось. Среди толпы он заметил Юнги. Тот сидел у окна, выделяясь своей спокойной, почти вырученной обыкновенностью. Его взгляд то уходил в серый пейзаж Парижа, где туман обволакивал улицы и делал фонари похожими на оранжевые звёзды, то возвращался к блокноту в руках, где он делал наброски, то к журналу, раскрытому на коленях. Неожиданность этой встречи застала Пака врасплох. Он почувствовал неловкость, сердце ускорило ритм, и первое желание было — скрыться, остаться незамеченным. Но низкий голос остановил его, а лёгкая, почти невесомая хватка не дала пройти мимо.
— Я не ожидал увидеть вас здесь...vous êtes toujours magnifique, — произнёс Мин, его слова звучали мягко, но уверенно. (vous êtes toujours magnifique — вы по-прежнему великолепны).
Чимин сел рядом, неловко опуская голову, стараясь скрыть свою зажатость. — Доброе утро, господин Мин. Я тоже не ожидал вас встретить, — ответил он тихо, стараясь сохранить спокойствие.
Мин слегка наклонился, его голос был низким, почти бархатным: — Je vous gêne, monsieur? Я вовсе не хотел смутить вас. (Je vous gêne, monsieur? — Я мешаю вам, мисье?)
Чимин покачал головой, но взгляд его оставался опущенным. — Я не привык к таким встречам... Не могли бы вы рассказать, что вы рассматриваете?
Мин улыбнулся уголком губ, слегка приподняв блокнот. — Ce sont mes esquisses... Я изучал работы авторов из разных стран. Хочу описать балет со стороны артиста, показать всю правду, с вашего разрешения. (Ce sont mes esquisses... — Это мои наброски...).
Чимин поднял глаза, в них мелькнула тревога. — Я впервые буду под камерами в балетной труппе. Пообещайте мне, что если фото не выйдут такими, как вы хотите, вы не станете их публиковать?
Мин чуть приподнял брови, его голос стал мягче, почти интимным: — Permettez, mon chéri... но как же вы можете не получиться? В моём объективе я хочу видеть вас так же, как и сейчас. (Permettez, mon chéri...— Позвольте, мой дорогой...).
Неловкая пауза повисла между ними. Трамвай скрипнул, замедляя ход, и станция прервала их молчание. За окнами Париж просыпался: туман стелился по мостовой, редкие прохожие спешили по делам, а оранжевые фонари всё ещё горели, словно не желая уступать место дневному свету. Они вместе поднялись, вышли из трамвая и направились к зданию театра. Шаги их звучали в унисон по мокрой брусчатке, и Чимин чувствовал, что утро стало другим — насыщенным, полным предчувствия. Юнги шёл рядом, не навязываясь, но его присутствие было ощутимым, как тихая музыка, сопровождающая каждый шаг. Тихая поступь, уже вела их в нечто общее, но ощущали ли они все эти изменения? Готовы ли они окунуться в нечто действительно артистичное и изысканное?
Prise brute (fr) — термин, означающий необработанный кадр, живой момент.
___Продолжение следует 🤍🖤🤍___
Зимняя сессия никого не щадит...И меня тоже не обошла эта эстетика дедлайнов, несданных проектов и постоянных неадекватных графиков(( Никому этого не пожелаю, глава все же выходит, хоть и с неким отрывом. Надеюсь на понимание.
Приятного прочтения мои дорогие! И всем добра)