Étoile de l'Opéra Garnier

«Ты поэта невзлюбя,

Затворила внутрь дверцу.

Я бы вырезал тебя,

Но ты слишком Близко к сердцу.

Ты, проклятый херувим

И злосчастный подстрекатель

Чёрствый взгляд неуловим.

Обречённый я мечтатель.»

@nina_kulich - ранее известный автор

Город тонул в серости, будто сам воздух был пропитан усталостью и дождём. По темным улицам теплым светом отражались блики фонарей, неумолимо они сверкали в собственных отражениях, переливались различными спектрами и освещали один за другим, словно тусклые свечи на похоронной церемонии, вечерние улочки. Трамваи скользили по мокрым рельсам, их звонкие колёса отдавались эхом в пустых переулках, и казалось, что каждый их скрип - это вздох города, уставшего от бесконечной осени.

Дождь не прекращался, он дробился на стекле витрин, стекал по каменным фасадам, превращая их в чёрные зеркала. Люди спешили, пряча лица в воротники, и каждый шаг отдавался гулким стуком по мостовой, словно аккомпанемент к невидимой симфонии. В этой музыке города было что-то трагичное: шум шин, звон трамвайных колокольчиков, редкие голоса, растворяющиеся в сыром воздухе. Всё это складывалось в картину, где усталость и мрак становились главными красками.

И среди среди всех затхлых переулков и старинных домов появилось здание театра - массивное, величественное, словно храм, в котором готовились возжечь огонь искусства. Его окна светились мягким золотом, и этот свет был единственным тёплым пятном в холодном городе. Внутри уже собирались зрители, их шаги и голоса сливались в гулкое ожидание. В этот вечер двери театра открылись вновь для премьеры всеми любимой постановки - «Лебединого озера». И казалось, что сама ночь, с её дождём и трамвайным звоном, подводила к этому мгновению - к трагической красоте, которая должна была развернуться на сцене.

Двери трамвая дрогнули, и из нутра вагона выдохнула тёплая, электрическая усталость - воздух, пахнущий мокрой шерстью, металлом и нагретой проводкой. Юноша вышел на платформу, где дождь продолжал ровно, без истерик, дробить серый вечер на тысячи прозрачных линий. Капли барабанили по навесу остановки, по жестяным крышкам урн, по пакетам, которыми люди набрасывали на плечи свой спешный аскетизм. Город был собран в цвета графита и олова: асфальт, блестящий, как притёртая кожа, стекал в лужи; свет фонарей дрожал золотыми овальчиками, разрезанными зябкими отражениями прохожих.

Он шёл не быстро, распахнув чёрное пальто, и полы его, влажные на краях, послушно повторяли шаг. Под пальто - строгий серый костюм, ткань плотно держала линию плеч, будто сам вечер требовал от него дисциплины. Ветер, едва ощутимый, только подталкивал спину - без настояния, как невидимый суфлёр, подсказывающий следующую реплику. Волосы, уложенные назад к макушке, твёрдо держали форму, но дождь взял своё: несколько прядей выскользнули из идеальной линии и, темнея, прилипли к виску и лбу, придавая образу точность живого человека, а не лакированную карикатуру. Редкие автомобили у самой брусчатки расползались по воде мягкими звуками шин; где-то на перекрёстке нервно звякнул трамвайный колокол - коротко, как подсечённое слово.

Одежда прохожих размывалась в единый слой: треники, куртки, чёрные зонт-коконы, шерстяные шарфы с ворсом, подсвеченным витринным белым. Женщина в длинном пальто цвета мокрого чая прижимала к груди папку; парень в клетчатой рубашке провёл ладонью по миске для собак, стоявшей под карнизом кофейни, и отступил, чтобы пропустить пожилого мужчину в шляпе с вдавленным тульем. Звуки улицы складывались в аккуратную партитуру: шорох обуви по плитке, резиновый вздох шин, дождь, который не стучит - шепчет, и редкие, обрывистые голоса, теряющиеся в вязком воздухе.

Цветочная лавка появилась неожиданно - как мягкое пятно тепла, вынесенное на холод. Порог был углублён на ладонь - небольшой отступ, где дождь, словно воспитанный, затихал. Снаружи в оцинкованных вёдрах стояли цветы: тяжёлые бордовые розы, у которых на лепестках сидели ровные бусины воды; тонкие стебли эвкалипта, пахнущие свежей зеленью и чуть мятой; несколько светлых хризантем, укрытых бликами от витринного света. Уличный свет смешивался с тёплым внутренним - лампы под матовыми колпаками разливали жёлтый, густой, почти мёд, и в этом мёде плавали силуэты, как в янтаре.

Он остановился на секунду, чтобы вытряхнуть пальцы из мокрой рукавицы движения, и вошёл. Звон дверного колокольчика был не звонкий, а немного хрипловатый, словно медная нота, пережившая слишком много осеней. Внутри пахло сочно и чисто: зелёной влагой, бумагой, свежей корой срезов. На прилавке девушка-флорист собирала букет: ладони быстрые, точные, ногти короткие, с прозрачным покрытием; рукава свитера, закатанные до локтя, аккуратно потрёпаны от упорной работы. Её волосы, собранные в низкий пучок, выделяли тонкую линию шеи, на которой лежал крохотный кулон в форме листа.

- Bonsoir, - сказал он ровно, не громко. Голос мягко лежал между шумами улицы и теплом ламп. (Bonsoir - Добрый вечер).

- Bonsoir, monsieur, - ответила она, чуть приподнимая взгляд. - Вы по звонку? (Bonsoir, monsieur - Добрый вечер, сэр).

Он кивнул, стряхнув пару капель с верхушки пальто, и подошёл ближе к прилавку. На деревянной поверхности лежали ленты - льняные, шёлковые, кремовые, и ножницы с изношенным воронёным блеском. Сбоку - рулоны бумаги: светлая упаковочная, чуть шершавая на ощупь, и пергамент, прозрачный, как тонкая кожа.

- Господин Мин, верно? - уточнила она, уже протягивая руку к ведру с нужной охапкой.

- Oui, - он легко улыбнулся. - Merci , что подготовили. Бордовые, верно? (Oui - да; Merci - спасибо).

- Бордово-алые розы, как вы просили, - её пальцы уверенно перебрали стебли, поправив зелень, чтобы букет дышал. - Добавила немного эвкалипта для глубины и воздуха. Без лишних акцентов.

- Parfait, - он сказал без пафоса, будто отмечал удачную деталь костюма. - Обернём светлой? (Parfait - идеально).

- Конечно. Пергамент внутрь, светлую - снаружи, - она работала быстро, но без суеты: пергамент шуршал почти музыкально, бумага складывалась ровно, как лист нот. Лента - тонкая, графитовая - лёгким узлом, не кричаще, чтобы цвет говорил сам.

За стеклом лавки прошёл человек с зонтом, чёрный купол затуманил лампу и тут же проплыл дальше; трамвайная волна звука докатилась до витрины и издохла, как далёкая морская пена. Дождь продолжал писать свои строки по городу, но здесь они читались как фоновая мелодия. Маленький радиоприёмник на полке выдавал негромкую, старую мелодию - без слов, только контуры. Где-то в глубине скрипнула стойка, и в прихожей на мгновение пахнуло бечёвкой и картоном.

- Хотите защитить низ, чтобы не намок в дороге? - спросила флорист, поднимая букет, который уже стал цельной вещью - не просто охапкой, а мыслью, аккуратно оформленной.

- Да, - он кивнул. - Вечер длинный. И открытку.

Она надела лёгкую плёнку на нижние стебли, проверила срезы, чтобы вода не упиралась в обёртку, и подала букет. Розы были тяжелы, как правильные слова, и свет лампы вынимал из их глубины бархатное тепло - то самое бордово-алое, где красный не кричит, а звучит. За это время, небольшая открытка с аккуратно выведенной на ней чернильной надписью, была припрятана между бутонами.

- Bonne soirée, - сказала она, фиксируя чек прищепкой к маленькой деревянной доске. (Bonne soirée - Всего доброго).

- Je vous remercie, - он ответил, аккуратно перехватив букет так, чтобы пальто не оставило мокрых следов на бумаге. На секунду он прислушался к улице: шаги, дождь, редкая машина, и где-то близко - снова трамвай, подбирающий к станции свой металлический аккорд. (Je vous remercie -Благодарю).

Он вышел из лавки так же ровно, как вошёл. Дождь встретил его привычным холодком, но букет держал в руках лёгкое, тёплое ядро - как маленький огонь, не требующий внимания, но меняющий всё вокруг. Полы пальто смыкались на ветру, серый костюм оставался собранным; пряди волос, упрямые, но к месту, скользили к виску и замирали. Люди вокруг спешили, расплываясь в бликах - кто-то поправлял воротник, кто-то ловил такси, женщина с ребёнком под зелёным, чуть потрёпанным зонтом переговаривалась с кем-то по телефону.

Трамвай подошёл к станции, звякнул так, будто приветствовал старого знакомого. Металл, стекло, дождь - всё слилось в тихий, правильный ритм. Юноша перехватил букет, шагнул с брусчатки на гладкий асфальт и направился дальше, туда, где над городом теплился огонь искусства, где фасад театра уже сиял мягким золотом, как обещание, которое не раздают всем подряд. Вечер был всё тем же - мокрым, уставшим, тяжёлым, - но внутри него шёл человек, который знал: сегодня ночь имеет смысл. И каждый звук, каждый оттенок, каждая капля - только подводит к нему.

Театр возвышался над улицей, словно корабль, пришвартованный к набережной города: массивный, с колоннами, подсвеченными снизу, и окнами, в которых отражались капли, будто звёзды на стекле. Фасад был строгим и торжественным, его камень казался влажным и живым, а золотые буквы афиши мерцали в отблесках фонарей.

Подходя ко входу, не торопясь, с букетом в руке в распахнутом пальто, полы которого мягко колыхались при каждом шаге, а серый костюм под ним держал линию фигуры собранной и элегантной, он взбирался по ступеням к величественному входу. У дверей стоял швейцар - высокий мужчина в форменной тёмно-синей куртке с золотыми пуговицами, белые перчатки на руках, фуражка с блестящим козырьком. Он слегка наклонился вперёд, будто сам вечер просил его быть особенно внимательным.

- Bonsoir, господин, - сказал он, открывая дверь с лёгким усилием. - Приятного вам представления.

- Merci , - ответил Юнги, голос ровный, но с оттенком внутреннего тепла. Он прошёл внутрь, оставив за спиной шум улицы, как закрытую книгу.

Внутри воздух был другим - сухим, насыщенным ароматом дерева, лака и старой ткани. Свет - мягкий, золотистый, не резкий, а обволакивающий. Полы блестели, как отполированные до зеркала, и каждый шаг отдавался лёгким эхом, будто театр сам слушал. Люди вокруг двигались спокойно: мужчины в костюмах, женщины в длинных пальто и вечерних платьях, кто-то поправлял шарф, кто-то снимал перчатки, и всё это складывалось в тихую симфонию ожидания. У арки стоял охранник - крепкий мужчина в строгом костюме, с короткой стрижкой и серьёзным взглядом. Он кивнул и провёл по силуэту Юнги невычурным аппаратом - короткий гул, зелёный индикатор, и всё.

- Всё в порядке. Проходите, пожалуйста, - сказал он, чуть отступая в сторону.

- Спасибо, - коротко ответил Юнги, и шагнул дальше.

Билетер - женщина в чёрном костюме с тонкой цепочкой на шее - встретила его у начала коридора. В руках - планшет, на экране которого светились имена и номера. Её волосы были собраны в аккуратный хвост, а на лице - лёгкая улыбка, отточенная годами работы.

- Bonsoir. Господин Мин? - уточнила она, сверяясь.

- Oui.

- Ваш зал - третий слева. Можете пройти по коридору, он освещён.

- Merci, c'est très aimable. (Merci, c'est très aimable - Спасибо, это очень любезно).

Он уже собирался идти, когда рядом появилась женщина - лет пятидесяти с лишним, с серебристой прядью в волосах, уложенных в аккуратный пучок. Её походка была уверенной, но мягкой, как у человека, привыкшего к сцене, но не к её свету. На ней был строгий костюм глубокого синего цвета, брошь в виде лилии на лацкане.

- Господин Мин? - её голос был тёплым, с лёгкой хрипотцой. - Я - дежурный администратор. Театр рад приветствовать вас сегодня. Позвольте, я лично провожу вас.

- Это очень любезно, - он слегка склонил голову.

- Прежде чем вы займёте своё место, предлагаю пройти в комнату ожидания. Там спокойнее, и вы сможете немного отдохнуть.

Они пошли по коридору, где стены были украшены афишами прошлых сезонов: «Жизель», «Щелкунчик», «Ромео и Джульетта». Свет ламп отражался в стекле рам, а полы скрипели едва слышно - как старые ноты. По пути встречались другие зрители: пожилой мужчина в сером пальто поправлял очки, молодая женщина в красном платье держала за руку ребёнка, пара студентов в тёмных куртках тихо переговаривалась. Комната ожидания была небольшой, но уютной: кресла с бархатной обивкой цвета вина, столик с бокалами и графином, на стенах - фотографии артистов, чёрно-белые и цветные, в тонких рамах. В углу стояла вешалка с пальто гостей, рядом - высокий напольный светильник с абажуром, дающий мягкий свет.

- Вот, пожалуйста. Я оставлю вас на несколько минут. Если потребуется - я рядом.

Она приняла букет, аккуратно, как драгоценность, и добавила:

- Мы позаботимся о нём. И ещё раз - приятного вам вечера.

- Спасибо.

Она ушла, оставив за собой лёгкий аромат духов - не резкий, а как тень цветка.

Юнги остался один. Он сел не сразу - прошёлся по комнате, взгляд скользил по фотографиям: танцоры в прыжке, в паузе, в тишине. На одной картине - балерина в белом платье, на другой - труппа в момент аплодисментов. Он чувствовал, как внутри него поднимается волна - не буря, но ликование, тихое, как аплодисменты в голове. Он был здесь. Сейчас. И это было правильно.

Налив немного вина - красное, сухое, с лёгкой терпкостью и сделав пару глотков, не спеша, вино согрело горло, как короткое прикосновение. Он не улыбался, но в глазах было то, что не нуждалось в словах. Ликование души было невозможно спрятать за строгостью натуры.

Снаружи - лёгкий звон. Оповестительный. Первый сигнал. Вечер начинался.

Он спустился по личной лестнице, ведущей прямо к партеру. Ступени были устланы ковром глубокого бордового цвета, мягким, но слегка пружинящим под ногами. Лестница освещалась настенными бра - свет золотистый, приглушённый, будто специально созданный для того, чтобы не отвлекать от главного действа. Юнги держал руку на деревянных перилах, отполированных до блеска, и шагал уверенно, чувствуя, как каждая деталь пространства подталкивает его к предстоящему вечеру.

Закончившиеся ступени привели его в партер, где заняв своё место в первом ряду, ровно посередине, он собирался ощутить истинное наслаждение. Кресло было мягким, обитым бархатом, и пахло старой тканью, впитавшей десятки сезонов аплодисментов. Люди вокруг готовились к представлению, кто-то тихо обсуждал продолжение вечера в ресторане, справа сидела пожилая пара - мужчина в строгом костюме с серебряным галстуком и женщина в длинном платье цвета индиго, поправлявшая жемчужное ожерелье. Было видно, что они постоялые гости в этом зале, однако вряд ли хоть кто-то может сравниться частотой посещения представлений с Юнги в этом сезоне. Слева - молодая девушка в светлом пальто, с блокнотом на коленях, будто собиралась делать заметки о постановке. Наверное, она была редактором, какого-то новомодного журнала или газеты, где завтра в заголовках опишут блистательную премьеру в сотрудничестве с новым балетмейстером прибывшим из России и руководящим труппу. В дальних рядах слышались приглушённые голоса, смех, шелест программок. Каждому в зале не терпелось начать этот вечер. Балконы были заполнены: дамы в вечерних платьях, мужчины в смокингах, дети наклонялись через перила, чтобы лучше рассмотреть сцену. На верхних этажах зрители выглядели как силуэты в мягком свете люстр - их лица терялись в полутени, но общий гул ожидания был ощутим. Зал жил в предвкушении: шелест платьев, тихие разговоры, редкие кашли, звук закрывающихся футляров от очков. Всё это складывалось в атмосферу наколения - словно воздух сам вибрировал от ожидания.

Но за этой торжественной тишиной скрывалась другая реальность. Там, где зрители готовились отдохнуть и раствориться в красоте, начиналась работа - шумная, требующая точности и дисциплины. Закулисье было наполнено топотом ног балерин, торопящихся добросовестно подготовиться к выходу, звоном металлических стоек и все различных конструкций, подготовленных специально для данной постановки. Приглушенно спорили костюмеры, их поругивания на артистов и порядке их выхода нельзя было различить гостям, но отчетливо можно было услышать в наушниках режиссёров отдающие короткие последние команды, перед выступлением.

Свет здесь был иной - яркий, белый, резкий, чтобы не оставлять теней. В коридорах пахло гримом, лаком для волос, свежей тканью костюмов. Балерины суетились у зеркал: поправляли пачки, закрепляли ленты пуантов, кто-то нервно перебирал пальцами край юбки. Их движения были быстрыми, но точными - привычная суета перед выходом. Артисты балета(парни танцующие балет) готовились к своим ролям: подтягивали мышцы, делали короткие разминки, проверяли костюмы. Их фигуры были собраны, движения - мужественные и галантные, но в глазах читалось напряжение. Кто-то шутил, чтобы снять нервозность, кто-то молчал, сосредоточенно глядя в зеркало.

Закулисье гудело, как улей: везде были раскинуты всевозможные одежды для согревания, термокружки, балетки, шелест пачек в коридоре отражался мягким звуком, звон металлических стоек приглашал к сцене. В коридоре, где балерины поправляли ленты пуантов, а мужчины‑танцоры подтягивали мышцы перед выходом, раздался лёгкий смех - кто‑то решил разрядить напряжение.

У зеркала стояли двое артистов - высокий парень с широкими плечами и его товарищ, худощавый, с живыми глазами. Первый натягивал камзол, проверяя застёжки, второй поправлял воротник, но больше смотрел на отражение, чем на костюм.

- Ну что, - сказал высокий, усмехнувшись, - если я упаду в pas, ты меня поднимешь? (pas -В балетной терминологии слово «па» (от французского pas) переводится буквально как «шаг», но в русском языке оно закрепилось как обозначение любого движения или комбинации движений в танце.).

- Конечно, - ответил худощавый, подмигнув. - Только не рассчитывай, что я буду держать тебя долго. Ты же весишь как два контрабаса.

Сзади, где балерины закрепляли волосы шпильками, раздался смешок. Одна из девушек, поправляя белую пачку, добавила:

- А если вы оба упадёте, мы сделаем вид, что так и задумано. Современная хореография, знаете ли.

Все засмеялись, и напряжение на секунду растворилось. Даже те, кто молчал, сосредоточенно глядя в зеркало, позволили себе лёгкую улыбку. Звуки закулисья - шаги, команды, шелест костюмов - на миг стали мягче, будто сама атмосфера позволила артистам вдохнуть чуть свободнее.

В отдельной комнате, чуть в стороне от общей суеты, сидел Чимин. Его гримерная была освещена мягким светом ламп вокруг зеркала, каждая лампочка отражалась в стекле, создавая ореол вокруг его лица. Он выглядел спокойно, хотя внутри чувствовал лёгкое волнение. Его стопа была слегка растянута - не боль, но осторожность. Он знал: одно неверное движение может обернуться проблемой, и потому держал себя собранно. Визажист - женщина в светлой блузе, с волосами, собранными в высокий хвост, - работала быстро и уверенно. Она наносила лёгкий грим, поправляла линии, чтобы лицо смотрелось выразительно под сценическим светом.

- Ну что, готов к премьере? - спросила она, улыбнувшись, но не отрываясь от работы.

- Готов, - ответил Пак мягко, его голос был нежным, но уверенным. - Немного волнуюсь из-за стопы, но это не помешает.

Она кивнула, поправляя тон.

- Главное - не перегружай её. Ты знаешь, как держать баланс.

- Знаю, - он улыбнулся. - Я много работал ради этого вечера.

Они замолчали на секунду, и визажист, чтобы разрядить атмосферу, спросила:

- Как праздники? Успел отдохнуть?

Чимин оживился, его глаза засветились теплом.

- Да, - сказал он. - Ко мне приезжал брат, мы все собрались в родительском доме. Это было прекрасно - тихо, уютно. Мы гуляли, много разговаривали. Балетные выходные с семьёй - редкость, но они были особенными.

- Звучит чудесно, - ответила она, улыбнувшись. - Хорошо, что у тебя есть такие моменты.

Он кивнул, глядя на своё отражение. Его лицо было мягким, миловидным, с плавными линиями, но в глазах читалась сила. Он был женственным, чутким, но в то же время собранным и готовым постоять за себя.

В коридоре за дверью слышались шаги, голоса, смех - закулисье жило своей жизнью. Но здесь, в гримерной, царила тишина и сосредоточенность. Чимин сидел спокойно, готовясь к выходу, и в его сердце звучала музыка, которую он скоро воплотит в танце. Визажист заканчивала последние штрихи, поправляя линии под глазами, когда в дверь раздался осторожный стук - не резкий, а мягкий, будто человек за дверью не хотел нарушить тишину. Пак поднял взгляд, и визажист, чуть улыбнувшись, кивнула ему:

- Похоже, к тебе гости.

Дверь приоткрылась, и в комнату вошёл мужчина - жилистый, но не громоздкий, с тёмными волосами, приглаженными назад, и глазами глубокого оттенка, в которых таился томный взгляд. Его густые брови придавали лицу выразительность, но характер его был мягким, спокойным. Он держался уверенно, но без лишней резкости, словно каждое движение было заранее продумано.

- Добрый вечер, - сказал он тихо, голос низкий, но тёплый. - Решил заглянуть, убедиться, что всё в порядке.

Чимин улыбнулся, слегка наклонив голову.

- Всё хорошо. Немного волнуюсь, но это нормально.

Мужчина сделал пару шагов внутрь, остановился рядом с креслом, не садясь, будто уважал пространство. Его взгляд задержался на лице Чимина чуть дольше, чем требовала обычная забота коллеги.

- Ты выглядишь собранным, - сказал он, и в голосе прозвучала мягкая уверенность. - Даже если внутри есть волнение, снаружи оно не заметно.

Чимин слегка рассмеялся, поправив край костюма.

- Спасибо. Я стараюсь держать себя в руках. Сегодня важный вечер.

- Для тебя каждый вечер важный, - ответил он, и эта фраза прозвучала чуть более личной, чем простая поддержка. Визажист, стоявшая рядом, на секунду подняла глаза, словно уловила оттенок в его словах.

Чимин, не заметив подспудного смысла, кивнул.

- А ты готов?

- Конечно, - мужчина улыбнулся. - Мы с тобой уже отрепетировали всё до мелочей. Но знаешь... - он замялся, будто хотел сказать больше, и всё же выбрал осторожные слова. - Когда ты выходишь на сцену, всё становится легче.

Чимин посмотрел на него с лёгким удивлением, но тут же перевёл разговор обратно в рабочее русло.

- Главное - держать темп и не сбиваться. Всё остальное придёт само.

- Верно, - согласился он, но взгляд его оставался мягким, почти задумчивым.

В этот момент в коридоре раздался звонкий голос администратора, усиленный динамиком: - Господин Пак и Господин Им, просьба подняться на главную сцену. До готовности - десять минут.

Звуки закулисья усилились: топот ног, команды, шелест костюмов. Мужчина выпрямился, словно сигнал вернул его к дисциплине.

- Ну что ж, пора, - сказал он, чуть улыбнувшись. - Встретимся на сцене.

Чимин поднялся, поправил костюм и кивнул. - Да. Встретимся там.

Они обменялись коротким, но тёплым взглядом - в нём было больше, чем простая коллегиальность, но Чимин не придал этому значения. Визажист, оставшаяся в комнате, проводила их глазами, словно понимая, что между ними есть невидимая нить, которую сам Чимин пока не замечает. Закулисье гудело, и шаги двух артистов растворились в общей суете, ведущей к главной сцене.

Оставшись на мгновение в гримерке, словно собирая себя воедино. Он поправил костюм - ткань мягко легла по линии плеч, пуанты были затянуты ровно, ленты аккуратно перекрещивались на щиколотках. В зеркале отражался его образ: лицо нежное, с плавными контурами, глаза спокойные, но в глубине - лёгкая искра волнения. Он провёл рукой по волосам, проверил каждую деталь, будто хотел убедиться, что всё в гармонии. Свет в гримерке был мягким, но за дверью коридор жил своей жизнью - яркий, шумный, наполненный голосами и шагами. Чимин вышел, и его движения были изящны, словно он уже танцевал: лёгкая походка, плавный поворот головы, руки свободные, но собранные. Труппа приветствовала его уважительно: кто-то кивнул, кто-то улыбнулся, кто-то просто отступил в сторону, пропуская. В их взглядах было признание - он был примой, и это чувствовалось в каждом жесте. Чимин отвечал мягкой улыбкой, не громкой, но искренней.

Закулисье гудело, как огромный механизм: костюмеры поправляли ткани, балерины закрепляли шпильки, мужчины проверяли ремни костюмов. Всё было в движении, но в этом хаосе чувствовалась дисциплина. Чимин прошёл вдоль коридора, и каждый шаг был частью ритуала - он входил в пространство, где начиналась магия. Внезапно свет в коридорах приглушили, и воздух стал плотнее. Музыка зазвучала - первые ноты увертюры, знакомые каждому артисту. Это был сигнал: момент настал.

В зале раздался последний звонок. Люди замерли, разговоры стихли, шелест программок прекратился. Свет погас, оставив лишь мягкое золотое сияние люстр, которое вскоре тоже приглушили. В темноте зал словно задержал дыхание. Музыка разлилась по пространству - сначала тихо, затем всё громче, заполняя каждый угол. Занавес медленно поднялся, и сцена открылась.

Перед глазами зрителей развернулась первая сцена: парк, фигуры танцоров в лёгких движениях, атмосфера праздника и ожидания. Балет начинался с ансамбля - лёгкие па, плавные линии, танец, который вводил в историю. Артисты двигались синхронно, их костюмы переливались в свете прожекторов, создавая ощущение сказки.

Сердце Мина билось в такт музыке. Он чувствовал, как зал погружается в магию, как каждый звук оркестра становится частью дыхания. Его взгляд скользил по сцене, но он ждал - ждал появления тех, ради кого пришёл.

И вот - Чимин. Его выход был не резким, а плавным, словно он возник из самой музыки. Его фигура - стройная, нежная, кроткая - сразу притянула взгляд Юнги. В свете прожекторов его лицо казалось мягким, почти светящимся. Каждое движение было точным, но не механическим - в них была душа. Юнги заворожённо смотрел, не отрываясь. Он видел не просто танцора, а образ, воплощённый в теле: нежность, чистоту, кротость. Пак двигался так, будто его шаги были молитвой, а руки - признанием. Музыка усиливалась, и Юнги чувствовал, как внутри него поднимается волна - не буря, а тихое ликование. Он был поражён яркостью стана Чимина, его мягкостью, его способностью быть сильным и хрупким одновременно. В глазах Юнги отражалось восхищение: он видел перед собой не просто артиста, а человека, который умел превратить движение в чувство.

Каждый поворот головы Чимина, каждый изгиб руки казался откровением. Юнги сидел неподвижно, но внутри его сердце танцевало вместе с ним. В этот момент он понял: всё, что было до этого вечера, лишь подготовка к тому, чтобы увидеть его - нежного, кроткого, сияющего на сцене.

Сцена развивалась до антракта: ансамбль лебедей создавал фон, их синхронность подчёркивала одиночество Чимина, дуэт с кавалером был наполнен нежностью и доверчивыми поддержками, в которых он парил над сценой, словно птица, освобождённая от земли. В финале перед занавесом Чимин исполнил сольную вариацию, его движения были точны и трагичны, и когда он замер в позе - руки вытянуты, голова склонена, взгляд устремлён вдаль - зал погрузился в тишину. Занавес медленно опустился, и зрители вздохнули как единое целое, но в сердце Юнги продолжала звучать история Белого лебедя, нежного и кроткого, сияющего на сцене.

В зале раздался мягкий голос диктора, оповещающий об антракте, и зрители начали подниматься со своих мест, переговариваться, поправлять костюмы и платья, направляться к выходам. Юнги поднялся из первого ряда, его шаги были размеренными, он не спешил, словно хотел сохранить в себе тишину и магию только что увиденного. Он прошёл по коридору, где свет был приглушён, и вошёл в зал ожидания. Там его уже ждала администратор - та самая женщина с серебристой прядью в волосах, строгая и внимательная, но с мягкой улыбкой. В руках она держала букет, тот самый, который он заранее заказал. Она встретила его лёгким поклоном головы, её голос был уважительным и чуть торжественным, как будто она произносила слова не только от себя, но и от лица всего театра.

- Господин Мин, - сказала она, протягивая букет, - позвольте мне провести вас в гримерку примы. Думаю, это будет достойным моментом.

Юнги принял цветы, его пальцы аккуратно коснулись бумаги, обёрнутой вокруг бордово-алых роз, и он ответил тихо, но с благодарностью:

- Благодарю вас. C'est très aimable. (C'est très aimable - Это очень любезно).

Они отправились по коридорам театра, где стены были украшены фотографиями прошлых постановок, а воздух был наполнен смесью запахов - грима, лака для волос, свежей ткани костюмов. Их шаги отдавались лёгким эхом, и в этом звуке чувствовалась особая торжественность.

В это время Чимин, уже после акта, сидел в своей гримерке. Он готовился к следующему образу - Черного лебедя. Вокруг него суетились визажист и костюмер, их движения были быстрыми, но точными, они торопились, чтобы у него осталось время на разогрев. Визажист поправляла линии грима, добавляла более резкие акценты, чтобы лицо выглядело выразительно под сценическим светом, костюмер закрепляла детали костюма, проверяла каждую ленту, каждый шов. В комнате царила суета, но в ней была и привычная гармония - каждая из женщин знала своё дело.

- Ну что, Чимин, - сказала визажист, слегка улыбнувшись, - скоро Рождество. Куда собираешься?

Костюмер, поправляя пуанты, добавила:

- Я буду с бойфрендом, мы уже запланировали поездку.

- И я тоже, - подхватила визажист, - мы хотим провести праздники вместе, вдвоём, без лишней суеты.

Чимин улыбнулся мягко, его голос был тихим, но уверенным:

- А я буду с семьёй. Брат приедет, мы соберёмся в родительском доме. Там всегда уютно, особенно зимой.

Они переглянулись, и разговор плавно перешёл на мелочи - косметику, новые средства для грима, последние покупки. Их голоса были лёгкими, почти музыкальными, и в этой беседе чувствовалась простая человеческая теплота.

Вдруг в дверь раздался стук. Чимин оживился, его сердце чуть ускорило ритм - он подумал, что это Им, его партнёр, который уже заходил сегодня и, возможно, хотел обсудить что-то перед новым актом. Но когда дверь открылась, в проёме появился директор театра - высокий мужчина в строгом костюме, с аккуратно уложенными седыми волосами и внимательным взглядом. Его голос был глубоким, но мягким:

- Добрый вечер, Чимин. Позволь пригласить внутрь господина Мина.

Юнги вошёл, его фигура была собрана, пальто осталось в лоджии для гостей , в руках он держал букет, его серый костюм подчеркивал стан и добавлял особый шарм. Свет ламп отражался в его глазах, делая их ещё более глубокими. Директор повернулся к визажисту и костюмеру, его слова были уважительными, но твёрдыми:

- Девочки, оставьте нас на минуту.

Они кивнули, собрали свои вещи и вышли, оставив в комнате лёгкий аромат духов и шелест ткани. Теперь в гримерке остались трое. Директор подошёл ближе, его голос стал чуть тише, но в нём звучала особая значимость:

- Господин Мин уже долгое время следит за твоим творчеством, Чимин. Каждый показ он приходил лично.

Чимин замер, его глаза расширились от удивления, дыхание стало чуть быстрее. Он посмотрел на Юнги, и в его взгляде было недоумение, смешанное с трепетом. Каждое свое выступление с начала сезона, он получал анонимные букеты, ни записки, ни автора. В последний раз 2 дня назад, поступил очередной букет, однако гость оставил свою подпись. Записка гласила пару слов: «Ваше обаяние поразило мое восприятие. Вы чудесны, Étoile de l'Opéra Garnier». (Étoile de l'Opéra Garnier - Прима Оперы Гарнье).

Директор сделал шаг назад, словно давая им пространство, и добавил:

- Думаю, теперь настало время вручить цветы лично.

Он кивнул и вышел, оставив их вдвоём.

Юнги подошёл ближе, его движения были спокойными, но в них чувствовалась внутренняя сила. Он протянул букет Чимину, и в этот момент их взгляды встретились. В глазах Юнги было то, что не нуждалось в словах - уважение, восхищение, и что-то большее, скрытое, но ощутимое. Чимин принял цветы, его пальцы коснулись бумаги, и он почувствовал тепло, которое исходило не от роз, а от человека, стоящего перед ним. Атмосфера в комнате стала плотной, наполненной невидимой энергией, и тишина, наступившая после ухода директора, казалась громче любых слов.

Чимин стоял с букетом в руках, его пальцы осторожно перебирали края светлой бумаги, взгляд метался от цветов к лицу Юнги, и в груди поднималось странное чувство - смесь удивления и растерянности. Он не ожидал такого гостя, не ожидал увидеть его здесь, в своей гримерке, после акта, когда мысли ещё были заняты музыкой и танцем. Его голос прозвучал мягко, но с оттенком недоумения, словно он пытался найти слова в тишине, которая повисла между ними:

- Господин Мин... кто вы? И зачем пришли ко мне?

Юнги не отвёл взгляда, его глаза были глубокими, тёмными, и в них отражался свет ламп, создавая ощущение, будто он смотрит прямо в душу. Он сделал шаг ближе, его парфюм мягко скользнуло по воздуху, и голос прозвучал низко, но с той силой, которая не требовала громкости:

- Однажды встретив вас, я уже не мог отказаться от мысли, что нашёл свою музу. Кто вы, Ma chère Muse? (Ma chère Muse - Моя дорогая Муза).

Слова повисли в воздухе, словно музыка, которая не нуждается в аккомпанементе. Чимин опешил, его глаза расширились, дыхание стало чуть быстрее, он на секунду потерял привычную собранность. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но слова не находились. Внутри него всё смешалось - удивление, смущение, и странное тепло, которое он не мог объяснить. Он стоял неподвижно, с букетом в руках, и чувствовал, что этот момент изменил атмосферу комнаты, сделав её плотной, насыщенной, как сцена перед выходом на свет.

Muse au bord du lac (fr) - «Муза у озера»

___Продолжение следует 🤍🖤🤍___
Моё долгожданное возвращение. Долго меня не было - многое я утратила и упустила, но не меньше приобрела. Теперь, с новыми силами и вашей поддержкой, я возвращаюсь вновь, словно феникс, вспыхнувший из пепла. Мотивации у меня много, а времени писать не так уж, но я постараюсь радовать вас хотя бы раз в неделю. Спасибо вам всем, мои дорогие, за то, что ждёте и вдохновляете!